Norway | Норвегия
Вся Норвегия на русском/Литература Норвегии/Тур Хейердал. Фату-Хива/Сигрид Унсет "Сага о Вигдис и Вига-Льоте"/Книжечки/
Сегодня:
Сделать стартовойСделать стартовой Поставить закладкуПоставить закладку  Поиск по сайтуПоиск по сайту  Карта сайтаКарта сайта Наши баннерыНаши баннеры Обратная связьОбратная связь
Новости из Норвегии
О Норвегии
История Норвегии
Культура Норвегии
Mузыка Норвегии
Спорт Норвегии
Литература Норвегии
Кинематограф Норвегии
События и юбилеи
Человек месяца
Календарь
СМИ Норвегии
Города Норвегии
Губерния Акерсхус
Норвегия для туристов
Карта Норвегии
Бюро переводов
Обучение и образование
Работа в Норвегии
Поиск по сайту
Каталог ссылок
Авторы и публикации
Обратная связь
Норвежский форум

рекомендуем посетить:



на правах рекламы:




Норвежские авторыСтатьи о литературеЛитературные события
Норвежская классикаО писателях НорвегииСлово переводчика
Поэзия НорвегииЛитература Норвегии: краткая историяКниги и переводная литература
Норвежские сказкиГамсун-2009 

Тур Хейердал. Фату-Хива

Тур Хейердал. Фату-ХиваТур Хейердал. Фату-Хива

 

 

                             Возврат к природе

 

----------------------------------------------------------------------------

     М., "Мысль" 1980

     Thor Heyerdahl

     FATU-HIVA

     Back to Nature

     NEW YORK, 1975

     Перевод Л. Жданова

     Послесловие кандидата исторических наук В. Бахты

    .

----------------------------------------------------------------------------

 

 

                            Прощай, цивилизация

 

     Возврат к природе? Прощай, цивилизация? Одно дело -  мечтать  об  этом,

совсем другое - осуществить мечту. Я сделал  попытку  вернуться  к  природе.

Разбил часы о камень, перестал стричься и бриться. Лазил за пищей на пальмы.

Оборвал все нити, которые связывали меня с современным миром. Решил  босиком

и с пустыми руками обосноваться в дебрях, слиться воедино с природой.

     Сегодня меня прозвали бы "хиппи" -  волосы  ниже  плеч,  усы  видно  со

спины. Я  бежал  от  бюрократии,  техники,  от  железной  хватки  двадцатого

столетия.  Единственная  одежда,  когда  я  вообще  был  одет,  -  цветастая

набедренная повязка; жилище -  сплетенная  из  золотистого  бамбука  хижина.

Деньги не нужны, ведь у меня не было расходов:  я  возвратился  в  мир,  где

звери и  босоногие  люди  могли  сами  добывать  себе  все  необходимое,  не

задумываясь о завтрашнем дне.

     Чем не мечта хиппи? Путешествие  в  другой,  совсем  другой  мир...  Но

путешествие без наркотиков. Реальное,  настоящее,  тщательно  продуманное  и

подготовленное.

     И начал я готовиться к этому отчаянному предприятию еще в школе.  Тогда

я жил в увитом плющом беленьком  доме,  в  маленьком  городке  у  выхода  из

Ослофьорда. Ни тебе смога, ни загрязнения. Никакого стресса - ничего такого,

что побуждало бы человека к бегству. Никаких хиппи. Самые большие  здания  в

городе - деревянная  церковь  да  принадлежащая  отцу  кирпичная  пивоварня.

Воздух чистый, речка прозрачная. В лесу спокойно можно пить из любого ручья.

     В гавани тоже вода как стеклышко. Мальчишки любили посидеть с  удочками

на пристани, глядя на стайки рыбешек, которые  подходили  понюхать  насадку.

Видны камни и водоросли на дне. А поодаль стояли суда  китобойной  флотилии.

Они привозили домой тысячи тонн жира, добытого далеко на юге,  где  в  морях

еще ходило несметное множество китов-великанов. Китобойный  промысел,  вывоз

леса - маленький Ларвик процветал.

     Между тем назревали перемены. Современная техника  настолько  облегчила

бой китов, что промысловики загребали большие деньги. Пришло время  подумать

об осторожности. Океан казался безбрежным, ни начала у него, ни  конца,  оба

полюса окружил... Но ведь и люди всюду проникли. Не выйдет ли так, что чело-

век с его техникой истребит всех китов? Нет, не может быть.  Ведь  мир  кита

безбрежен. Голубой океан так же бесконечен, как голубое небо, они  сливаются

и вместе составляют частицу безграничного мироздания.

     Взрослые как раз начали всерьез осваивать необозримый воздушный  океан.

На глазах мальчишек сказка становилась былью. Люди взмывали в небо с  земли,

будто ведьма на помеле или волшебник на  ковре-самолете.  Вместе  с  другими

ребятишками я карабкался по черепице на самый конец крыши, чтобы покричать и

помахать руками,  когда  ветер  доносил  рокот  самолета,  крохотной  точкой

парившего на краю неба. И мы дружно бросались к забору, чтобы посмотреть  на

первого шофера, который отважился подняться на своей машине по крутой улочке

до самого нашего дома. Вот здорово! Только запах противный, совсем не такой,

как от лошади.

     На мощеных улицах Ларвика  по-прежнему  мерно  цокали  копыта,  гремели

железные ободья. А зимой и вовсе кругом бело и  тихо;  правда,  к  перезвону

бубенцов  иногда   примешивались   автомобильные   гудки.   Утром   отец   с

удовольствием шел пешком в контору, после работы с наслаждением шагал домой,

где его ждал мирный обед в кругу семьи и долгий послеобеденный сон.  Никакой

гонки, люди носили большие карманные часы, на них цифру  от  цифры  отделяли

широкие просветы.

     Вечерами мы с отцом часто ходили на  пристань  посмотреть,  какой  улов

взяли рыбаки. Полные ящики омаров, крабов,  креветок,  всевозможной  рыбы  -

живность  ползала,  корчилась,  билась,  распространяя  запах  водорослей  и

соленого  моря.  Доставят  тебе  на  дом  свежий  улов  -  язык  проглотишь.

Замороженную рыбу гурманы не признавали.

     Из  двух  высоких  окон  моей  спальни  на  втором   этаже   открывался

великолепный вид на фьорд и  спускающийся  уступами  город.  Сквозь  деревья

просвечивали белые стены и красные крыши, на задних дворах горланили петухи.

В противоположной стороне - невысокие лесистые пригорки, зеленые дали, ель и

сосна, дуб и береза и даже  единственная  в  стране  большая  буковая  роща.

Соскочил с  кровати  -  и  к  окну.  Зимой  одно  окно  на  ночь  оставалось

приоткрытым, и я спешил  юркнуть  под  теплую  перину,  ограничившись  одним

взглядом на мерцающие  фонари  и  летучие  снежинки.  Летом  оба  окна  были

распахнуты, и, когда взрослые думали, что я давно  сплю,  на  самом  деле  я

сидел и грезил на подоконнике. Услышу далекий  звук  рынды  на  отчаливающем

судне - и стремглав к окну! Мысли уносили меня вслед за пароходом  к  выходу

из фьорда, дальше, дальше,  в  сказочные  тропические  края  где-то  там  за

скалами, которые были словно ворота  в  открытое  море.  За  этими  воротами

простирался огромный, необозримый мир, еще не до конца изведанный людьми.

     Да, многое еще оставалось неизвестным. Амундсен дошел до Южного  полюса

незадолго до моего рождения; теперь  он  участвовал  в  соревновании  -  кто

первым достигнет Северного полюса на  самолете:  ведь  плавание  Нансена  на

"Фраме" через Северный Ледовитый океан показало, что макушка  нашей  планеты

покрыта дрейфующими льдами.  Другие  экспедиции,  в  более  теплых  широтах,

передвигались пешком, как во времена Кортеса и Писарро, стирая белые пятна с

карты мира.

     Спасательные отряды пробивались в таинственные  области  Бразилии,  где

исчез полковник Фосетт, где бродили племена охотников за черепами. Африка  и

Азия были для меня не просто другими континентами, а чужими мирами, там жили

странные люди, они вели себя иначе и думали не так, как мы...

     Какой огромный мир окружал тогда человека! Ребятишки из соседнего  дома

вместе с родителями уехали в США. Америка - не одна неделя пути  за  далекий

горизонт. Их провожали  так,  как  теперь  провожают  астронавтов.  Мы  были

уверены, что никогда больше о них не услышим.

     Путешественникам,  исследователем  -  вот  кем  я  буду!   Проникну   в

неизведанные области нашего неохватного мира пешком, на коне, на верблюде.

     Планета Земля еще не успела заметно убавиться в объеме. Правда, Америка

стала в четыре раза ближе, чем  была  во  времена  Колумба,  но  и  то  путь

немалый. Три дня уходило у нас с родителями  на  то,  чтобы  из  Ларвика  по

узкоколейке и на подводе добраться до нашей горной хижины за  Лиллехаммером.

И я был потрясен, когда друзья показали мне  какую-то  штуку  под  названием

"радио" - квадратный ящик с дырочками; в эти дырочки мы  втыкали  провод  от

наушников и долго спорили, кто из нас  на  самом  деле  слышал  чтото  вроде

далекой музыки.

     Мир вступал в новую эпоху. Мои родители приветствовали ее с гордостью и

радостным предвкушением. Отец уповал на  разум,  дарованный  нам  всевышним.

Мать верила Дарвину и не сомневалась, что человек все время совершенствуется

и сумеет сделать свою планету еще лучше. Мировая война - она  разразилась  в

тот год, когда я родился, - больше никогда не повторится.  Наука  и  техника

помогут людям добиться прочного мира, и жизнь станет идеальной.

     Я разделял пламенную любовь отца к природе и страстное увлечение матери

зоологией и "примитивными" племенами, однако не понимал, почему родители так

восхищаются стремлением современного человека порвать все  узы,  связывающие

его с природой. От чего бежать?  Или  люди  испугались  обезьяньего  предка,

которого нарисовал им Дарвин? Всякое изменение мира вчерашнего, в чем бы оно

ни  заключалось,  взрослые  приветствовали  и  называли   "прогрессом".   Но

"прогресс"  означал  отрыв  от   природы.   Взрослые   настолько   увлеклись

изобретениями и преобразованиями, что жали на всю катушку, не задумываясь, к

чему это может привести. Видимая цель - мир, преобразованный  человеком.  Но

кто главный архитектор? В моей стране я его не видел.  Король  английский  и

президент американский тоже не подходили к этой роли.  Каждый  изобретатель,

каждый  промышленник,  кому  только  хотелось  участвовать  в  строительстве

будущего мира, совал кирпич или шестеренку куда и как  попало,  предоставляя

следующему поколению судить о результатах.

     В школе нам рассказывали про человеческий мозг. Дескать,  к  двенадцати

годам  заканчивается  его  формирование.  А  с  нами  и  в  шестнадцать  лет

обращались так, словно у нас только половина мозга. Как будто  рассчитывали,

что шестнадцатилетние станут лучше думать после того, как их свежие мозговые

извилины пропустят через образовательную машину и напичкают до краев старыми

догмами. Но ведь мы должны думать теперь. Должны уже теперь  составить  себе

представление о том, что происходит на  свете,  не  то  придется  нам  слепо

подчиняться и занимать отведенные нам места в поезде  взрослых,  поезде  без

машиниста.

     Школа заведомо мошенничала, толкуя о развитии и прогрессе. Нам внушали,

что после Эдема шел сплошной, непрерывный  прогресс.  В  моем  представлении

учителя балансировали на канате, держа в  одной  руке  Библию,  в  другой  -

Науку. И ухитрялись уйти так далеко, что не видно, - и не поймешь, добрались

они до конца каната или  нет.  Нам  говорили,  что  Бог  сотворил  человека.

Дескать, Дарвин уточнил, как это происходило. Сперва были созданы  обезьяны.

Еще нам говорили, что Бог сотворил мир со всеми живущими в  нем  тварями  за

шесть дней. Дарвин считал, что на это ушло гораздо больше времени, но  разве

не сказано в библии, что для Бога один день равен тысяче лет  и  тысяча  лет

что один день. И ведь Эйнштейн установил, что время  -  вещь  относительная.

Так что тут у взрослых не было расхождения.  К  тому  же  естествоиспытатели

соглашались с тем, что более двух тысяч лет назад писал автор  Первой  книги

Моисея: жизнь зародилась не на суше, а  в  море.  Лишь  после  того,  как  в

соленом океане развелись полчища рыб и гигантских зверей,  после  того,  как

воздух наполнился летающими тварями, на суше закопошились всякие ползучие  и

иные животные.  Современные  исследователи  подтверждали  вывод  неизвестных

древних мудрецов о такой именно последовательности, подтверждали и  то,  что

человек последним явился в мир,  где  уже  были  сотворены  все  растения  и

животные. Конструкция действовала полным ходом  еще  до  того,  как  человек

получил  готовенькие  легкие,  сердце,  органы  чувств  и   мозг   и   начал

размножаться.

     В сложной структуре Эдема все было совершенно. В этом  наука  и  библия

тоже сходились. Бог был вполне доволен своим творением.  Настолько  доволен,

что перестал творить и предался отдыху на седьмой день, между тем  как  люди

бродили нагишом в райском  саду.  Нагишом,  но  всем  обеспеченные,  подобно

всяким растениям и тварям.

     Библия говорила, что Бог был милостив и не хотел, чтобы сотворенный  им

род человеческий голодал. Наука утверждала, что человек не выделился  бы  из

животного царства, если бы природа не благоволила ему, не наделила его щедро

всем необходимым.

     Но на этом  единогласие  взрослых  кончалось.  Дальше  учителя  как  бы

пропадали  вдали.  Дальше  начинался  конфликт.  Конфликт  между  творцом  и

творением,  между   правой   и   левой   рукой   балансирующих   на   канате

преподавателей. Бог-то был доволен своим произведением, а вот человек - нет.

Бог не сомневался, что  даровал  человеку  совершенную  среду,  земной  рай.

Человек не соглашался с этим. Бог предался  отдыху  -  человек  принялся  за

работу. Человек стремился к прогрессу. Эдем его не устраивал.

     Люди тоже трудились шесть дней, а на седьмой  отдыхали,  чтобы  угодить

Богу. Правда,  они  спорили  между  собой,  какой  день  отводить  отдыху  -

воскресенье, субботу или пятницу. Но и христиане, и иудеи, и  мусульмане  на

восьмой день снова принимались за дело, усердно продолжали  совершенствовать

мир. Так шло сотни, тысячи лет. Пока Бог  отдыхал,  люди  изобрели  тачку  и

автомобиль. До динамита Бог тоже сам не додумался. Уразумел ли творец, глядя

на нас, что не так  уж  он  и  всесилен?  Не  раздражало  ли  его,  что  все

сотворенное им мы переделываем на свой лад? Верующие взрослые явно  считали,

что Бог возложил на нас ответственность за судьбы планеты, с  тем  чтобы  мы

строили и рушили, торжествовали и ошибались, радовались и страдали,  всецело

руководствуясь дарованным нам разумом и совестью. Если  верно  сказано,  что

Творец вознаградит нас или покарает в последующей жизни,  смотря  по  нашему

поведению, значит, мы и впрямь не застрахованы от ошибок. Но  вот  что  меня

озадачивало: взрослые твердят, что Бог создал природу,  а  сами  ведут  себя

так, словно им грозит ад, если они не обрубят все узы, связывающие  человека

с  природой.  И  даже  безбожники,  заявляющие,  что  человек  создан  самой

природой, вели себя так, будто видели в природе кровного врага людей.

     К шестнадцати годам мной овладело смятение.  Вера  во  взрослых  начала

колебаться.  Выходит,  они  вовсе  не  умнее  нас,  детей...  Цепляются   за

окостеневшие идеи и ни в чем не согласны друг с другом. Волокут нас за собой

неведомо куда, без ясной цели, лишь бы уйти подальше от  природы.  Давно  ли

бушевала ужасающая война?  А  они  уже  изобретают  новое  оружие,  страшнее

прежнего. Политика, мораль, философия, религия - кругом  разногласия.  Разве

можно спокойно следовать по дорогам жизни за такими проводниками?  Не  лучше

ли поискать более надежную тропу? Я чувствовал себя, будто узник в  тюремном

вагоне - узник, который исподволь готовится соскочить с поезда,  идущего  по

неверному пути.

     ...Начинались тридцатые годы. В то время не было никаких хиппи. Ни один

уважающий себя подросток не вздумал бы бунтовать  против  родителей,  против

школы. И каждый  парень  считал  предельным  унижением  для  себя  в  чем-то

походить на девочку.  Мой  интерес  к  естествознанию  непрерывно  рос.  Мне

открывалась не только красота, но и  замечательная  мудрость  в  конструкции

мира, унаследованного человеком. При  каждой  возможности  я  отправлялся  в

поход - в  лес,  в  горы,  вдоль  фьорда.  Стремление  цивилизации  оторвать

человека от его исконной среды озадачивало меня. Нет,  взрослые  определенно

затеяли что-то безумное...

     Захотелось поделиться со сверстниками  своими  растущими  подозрениями.

Однажды,  после  урока  физкультуры,  задумавшись  в  раздевалке  над  этими

вопросами, я брякнул своему товарищу,  который  натягивал  "рубашку:  -  Эти

машины... Не по душе они мне!

     - В самом деле? - ухмыльнулся он, просунув голову в воротник.

     В его голосе звучала такая издевка, что я был готов провалиться  сквозь

землю. Мои слова только смешили других...  И  я  решил:  больше  об  этом  -

никому.

     Однако нашелся в классе парнишка, с которым явно можно было  поделиться

своими сокровенными мыслями. Рослый, плечистый, такой же любитель бродить по

лесу, как и я. И спорт не был для него всем на свете, он много читал,  писал

стихи, любил погрезить, пофилософствовать. Звали его Арнольд. Мало-помалу  я

открыл ему свои замыслы. Он слушал  с  великим  вниманием.  Я  говорил,  что

задумал порвать с этой средой. Порвать начисто. Хочу  вернуться  к  природе.

Поселюсь где-нибудь в тропиках,  где  можно  питаться  тем,  что  растет  на

деревьях. Не желаю, став взрослым, жить в Европе, где за  каждым  углом  нас

подстерегает катастрофа. Вавилонская башня двадцатого века либо рухнет, либо

родит новую ужасную мировую войну. Лучше убраться отсюда подальше.

     С Арнольдом можно было отвести душу.

     Но как провести мечту в  жизнь?  Нужна  тщательная  подготовка.  Прежде

всего физическая тренировка и закалка, ведь я  никак  не  мог  назвать  себя

крепышом, а  впереди  -  трудные  испытания.  Один  из  моих  друзей,  Эрик,

отчаянный сорвиголова, после средней школы ушел в море. И за два года развил

как раз такую мускулатуру, какая была мне нужна. Эрик тоже не оченьто  верил

в современный прогресс. Он грезил об идеальном обществе в дебрях Африки  или

Мату-Гросу в Бразилии. Я так далеко не  замахивался.  Мне  бы  только  найти

девушку, которая согласилась бы вместе со мной осуществить задуманное.

     Вместе с Эриком и его друзьями я впервые занялся спортом. Мы  бегали  в

лесу, зимой становились на лыжи. В зимние каникулы устраивали походы, какими

тогда в Норвегии  мало  кто  увлекался:  запряжемся  в  сани  с  палаткой  и

продуктами, уйдем на лыжах в горы и неделями ночуем там, вдалеке  от  людей.

Потом мы отказались от палаток, брали с собой только теплые  спальные  мешки

из оленьих шкур и либо зарывались в снег, либо сооружали иглу на эскимосский

лад. Иллюстрированные репортажи о наших приключениях покрывали все  расходы.

Когда я получил здоровенную эскимосскую собаку в подарок от Мартина  Мерена,

который только что пересек на лыжах неизведанный еще массив  Гренландии,  мы

стали забираться в горы дальше прежнего. Казан - так звали пса -  тащил  наш

провиант, и мы с Эриком строили свои иглу на  вершинах  и  ледниках  нагорий

Рондане и Ютюнхеймен. Сидя  на  "крыше  мира",  мы  любовались  упоительными

видами, когда заходило солнце или всходила луна.

     Наряду с книгами по естествознанию и  истории  первобытных  культур  из

обширной библиотеки моей матери такое общение с природой давало мне  больше,

чем школьные учебники. Отметки у  меня  были  средние,  но  я  от  этого  не

страдал. Меня занимало одно: как найти общий язык с  природой?  Как  люди  и

звери в прошлом ладили с породившей нас средой?

     Девушки... Они меня очень интересовали, но знакомиться я стеснялся. Под

давлением родителей я учился  в  школе  танцев,  но  все  равно  воспринимал

девочек как людей другого вида,  не  представлял  себе,  что  с  ними  можно

разговаривать о чем-нибудь серьезном. Тем  не  менее  возврат  к  природе  я

представлял себе только в обществе одного из этих заманчивых созданий.

     По-настоящему жил я лишь во время каникул, когда забирался  куда-нибудь

в дебри. Под голубым небо - сводом выше границы леса я чувствовал себя  куда

увереннее, здесь-то я и решился преступить рубеж между полами - познакомился

с очаровательной загорелой обольстительницей,  которая  тоже  любила  лыжные

походы. Золотоволосая деревенская девушка, дочь местного пристава. Мы  целую

ночь проговорили у камина в горной избушке. Она была вовсе не  против  того,

чтобы, окончив школу, вместе со мной возвратиться к природе.

     И вот окончена школа, она отправилась в столицу, чтобы учиться  дальше.

И тотчас пала жертвой  нравов  большого  города:  губная  помада,  магазины,

развлечения... Сам виноват, разве можно было делать  ставку  на  деревенскую

жительницу! Надо искать среди городских, которым  уже  надоела  цивилизация.

Летним вечером на горной тропе я встретил молодую цыганистую  танцовщицу  из

Национального театра. Общие друзья познакомили нас. Ловля форели... Танцы  у

костра... Как она смотрит на то, чтобы  покинуть  город  и  вместе  со  мной

возвратиться к природе? Согласна! Бурный восторг. Я нашел спутницу! А  через

несколько недель она  начала  поторапливать  меня  -  надо  скорее  покупать

билеты,  ей  не  терпится  стать  королевой  на  каком-нибудь  полинезийском

острове! Как по мановению волшебного жезла, она перестала  существовать  для

меня. Нет, девушки решительно не способны меня понять.

     И тут, на вечере по случаю окончания школы, я встретил Лив. Все шутили,

веселились. Прощай, школа!  Все  танцевали.  Кроме  меня.  Я  сидел  один  у

открытого окна и глядел на фьорд, где за лодками  переливался  лунный  след.

Неожиданно я обнаружил, что рядом стоит мой товарищ и незнакомая девушка  из

другого  города.  Густые  светлые  волосы,  улыбчивые  голубые   глаза.  

сожалению, я не танцую". Может быть,  прогуляемся?  Нет?  Ну,  тогда  просто

поговорим. Мы разговорились. Начали с анекдотов,  перешли  к  философии.  До

чего же умные у нее глаза! Стоит рискнуть...

     - А как ты смотришь на возврат к природе? - спросил я вдруг.

     - Только чтобы по-настоящему, - ответила она твердо, не раздумывая.

     Ее слова меня убедили. Она меня поняла.

     Она достойна того, чтобы  участвовать  в  эксперименте.  Мы  условились

встретиться после летних каникул. На самом деле нам удалось увидеться  вновь

лишь  после  того,  как  Лив  приехала  в  Осло,  чтобы  начать  занятия   в

университете. Я выбрал зоологию и географию, за нее выбрал отец,  выбрал,  к

моему ужасу, политическую экономию.

     В  моем  выборе  зоологии  как  главного  предмета  отразилось  детское

увлечение природой. А география  должна  была  помочь  мне  подготовиться  к

эксперименту, найти место, где будет лучше всего проводить его в жизнь.  Мой

интерес к первобытным  народам  и  другим  культурам  не  ослабевал.  Теперь

внимание сосредоточилось на Полинезии. На неолитическом  народе,  заселившем

далекие острова на востоке Тихого океана. Но какой университет ни возьми, на

этнологию Полинезии отводилось  всего  несколько  часов.  Мне  фантастически

повезло. Лучшее в мире частное собрание книг и  ученых  трудов  о  Полинезии

принадлежало одному состоятельному виноторговцу  в  Осло.  Бьярне  Крэпелиен

провел счастливейшие годы своей жизни в семье полинезийского вождя Терииероо

на Таити. Возвратившись  в  Европу,  он  принялся  собирать  все  издания  о

Полинезии и полинезийцах, где бы и когда они ни печатались. Мои  сокровенные

планы заинтересовали Крэпелиена. Он разрешил мне пользоваться своей  богатой

библиотекой, принимал меня в своем  доме,  как  сына.  И  хотя  я  формально

занимался зоологией, все свободные чаеы я рылся в  книгах  удивительной  его

библиотеки, читал про Полинезию и ее обитателей.

     Занятия по зоологии не оправдали моих надежд. Нам очень мало говорили о

диких животных, об их взаимоотношениях с природой. Мы разрезали внутренности

и разглядывали их в микроскоп. Отсекали ножки саламандрам и пересаживали  на

спину. Проверяли закон Менделя, выращивая в банках тысячи банановых мушек  и

подсчитывая число волосков у них на спине. Выходили  на  лодках  в  залив  и

ловили тралом всевозможных морских животных, но не затем, чтобы  изучать  их

взаимоотношения со средой, а затем, чтобы  определять  и  зубрить  латинские

наименования.  Средой  занимались  в  самом  узком   смысле,   схематически,

микроскопически. Кто же в конечном счете лучше познавал  природу  -  мы  или

зоркие, пытливые полинезийцы? Они делали упор на то,  что  приносило  больше

пользы человеку. Мне же полагалось подходить к  природе  так,  как  подходят

ученые, а не полинезийцы. Добывать знания, не задумываясь над их  пользой  и

целью.

     Лив годом позже меня приехала  в  Осло.  Она  по-прежнему  была  готова

участвовать в моей попытке осуществить возврат  к  природе.  Но  перед  нами

стояли немалые трудности. Минул год, минул другой, а мы все ходили каждый по

своим  университетским  лестницам,  нагруженные  учебниками  по   совершенно

различным темам.

     Только отец мог дать мне денег на поездку в тропики. Только мать  могла

уговорить его сделать это. Только мои профессора могли убедить ее,  что  это

толковая идея. Только продуманная программа исследований могла побудить моих

профессоров одобрить план, подразумевающий  далекое  путешествие  поездом  и

пароходом на противоположный конец  земного  шара.  Я  должен  был  получить

теоретическую  подготовку,  чтобы  потом  написать   дипломную   работу   на

какую-нибудь специальную тему, связанную с облюбованным мной далеким  краем.

Подготовка требовалась не только для того, чтобы попасть в желанные  широты,

но и чтобы по возвращении я мог содержать жену и  детей,  если  против  всех

ожиданий нам все-таки придется вернуться в цивилизованный мир.

     После семи семестров и после консультаций со специалистами в Берлине  я

составил проект, который  получил  поддержку  моих  профессоров  -  зоологов

Кристины Бонневи и Ялмара Броха. Отправлюсь на изолированный остров в  Тихом

океане  и  попытаюсь  выяснить  происхождение  его   животного   мира.   Как

развивалась фауна настоящего  океанического  острова,  не  связанного  ни  с

какими материками, выросшего, так сказать, из  морской  пучины.  Сперва  над

водой поднялись стерильные потоки раскаленной лавы.  Лишь  после  того,  как

лава остыла, на нее могли попасть разные живые твари - кто  вплавь,  кто  по

воздуху, кто с помощью ветров  и  течений,  а  кто  и  на  лодках  вместе  с

человеком. Преобладающие ветры и течения, несомненно,  играли  важную  роль;

здесь очень кстати пришлись мои занятия географией.

     Вот как получилось, что на четвертый год занятий мои профессора убедили

мою мать, а  мать  убедила  моего  отца  ссудить  меня  деньгами  на  долгое

путешествие. Расходы на месте в счет не шли, ведь главная идея как раз в том

и заключалась, чтобы вести такой же  образ  жизни,  какой  вели  первобытные

племена.

     Итак, препятствия на моем пути стали исчезать. Настал черед Лив, а  она

была сильно привязана к своим родителям в Бревике. До сих  пор  ее  терзания

ограничивались стертыми ногами - я уговорил  Лив  ради  нашего  общего  дела

летом ходить в лесу босиком, чтобы подготовить кожу к предстоящим испытаниям

в дебрях. Я добился разрешения родителей уехать, теперь дело было за ней. Но

легко ли махнуть  рукой  на  политэкономию,  на  которую  потрачено  столько

собственного времени и отцовских денег. И без согласия родителей  она  никак

не могла уезжать, так как еще не достигла совершеннолетия.

     Моя мама только обрадовалась, когда я сказал,  что  собираюсь  взять  с

собой Лив. В самом деле, со мной будет девушка, которую  она  хорошо  знает,

которая ей нравится. Это совсем не то, что  отпускать  сына  в  одиночку  на

другой   конец   света,   на   острова,    прославившиеся    легкомысленными

представительницами женского пола.  Не  столь  романтично  настроенный  отец

смотрел на дело иначе, опять-таки из-за полинезийских прелестниц. Но и он  в

конце концов не устоял против красноречия мамы и обаяния Лив.

     Самое  трудное  наступило,  когда  Лив   села   писать   письмо   своим

респектабельным родителям.  В  обертке  из  красивых  фраз  жестокие  слова:

прощай,  политэкономия,  прощай,  цивилизация.  Выхожу  замуж  и  уезжаю  на

Маркизские острова. Мама Лив с ужасом прочитала письмо  вслух.  Отец  тяжело

оторвался от кресла и проследовал к книжной  полке.  Энциклопедия...  "М"  -

Маркизские острова... Господи! Чуть ли не в центре Тихого океана. К тому  же

старая  энциклопедия  сообщала,  что  жители  Маркизских  островов  известны

людоедством и безнравственным поведением.

     Гром и молния. Понадобилось Немало времени, понадобились  новые  письма

плюс посредничество моих родителей, прежде  чем  возмущенный  будущий  тесть

смирился и дал  согласие  на  то,  чтобы  какой-то  неизвестный  студентишка

умыкнул его единственное чадо.

     Лив было только двадцать лет, мне двадцать два, когда мы вдруг  ощутили

себя вольными птицами. Кругом зеленый свет. Ничто не мешает нам  осуществить

свою мечту. Прощай, цивилизация. Здравствуй, природа.

     Об окончательном выборе места назначения рассказано  в  книге  о  наших

приключениях, которая вышла два года  спустя.  Вышла  в  Норвегии  незадолго

перед тем, как Европа была ввергнута во вторую мировую войну. Войну, которую

мы предвидели, которой мы опасались...

 

     В тысячный раз склонились  мы  над  пятнистой  картой  Южных  морей.  В

тысячный  раз  пристально  вглядывались  в   океанские   просторы,   надеясь

высмотреть точку, которая нас устроит. Одну нетронутую  точку  среди  тысячи

рифов и островков! Точку, которую мир еще не заметил, крохотное  пристанище,

где можно укрыться от железной хватки цивилизации.

     Но заманчивые точки  одну  за  другой,  одну  за  другой  перечеркивали

маленькие крестики. Долой, не годится! Об этом говорили и объемистые  труды,

и краткие очерки.

     Раротонга - крестик: вдоль всего побережья проходит шоссе.

     Моореа - крестик: отели, туристы.

     Мотдне - крестик: нет питьевой воды.

     Хутуту - крестик: нет плодовых деревьев.

     Крестик тут (военно-морская база), крестик  там  (остров  мал  и  густо

населен). И вот уже весь лист испещрен крестиками,  словно  карта  звездного

неба. И такой же бесполезный для нас.

     Чтобы  жить,  как  наши  предки,  добывая  себе  пищу  голыми   руками,

требовались совсем особые условия: цветущий край и полное безлюдье.  Но  все

плодородные земли заняты людьми.  А  там,  где  нет  населения,  без  помощи

цивилизации не обойдешься. Вот почему материки - страна за страной,  область

за  областью  -  сплошь  покрылись  крестиками.  И  теперь  настала  очередь

островного мира Южных морей. Со всех сторон в него  вторгались  крестики,  и

кольцо смыкалось все уже.

     У самого экватора, где  красными  стрелками  мчится  по  карте  пассат,

раскинулись   тринадцать   островов   Маркизского   архипелага.   Тринадцать

крестиков... И когда на карте не  осталось  ни  одной  незачеркнутой  точки,

сюда, к этим удивительным островам, потянулся ластик.

     Нуку-Хива, Хива-Оа, Фату-Хива. Это главные, самые большие. Фату-Хива  -

живописнейший, благодатнейший остров Южных морей! Мы готовы были  без  конца

читать о нем, разглядывать заманчивые картинки.

     Некогда на Маркизских островах было сто тысяч жителей. Теперь  осталось

две тысячи, да и то часть из них - белые пришельцы. Полинезийцы  вымирают  с

ужасающей быстротой.

     А Фату-Хива - благодатнейший остров Южных морей!

     Девяносто восемь тысяч исчезли - значит, место  есть...  Неужели  среди

древних развалин не найдется уединенного уголка, неужели нет  клочка  земли,

куда не проникли болезни, где не  привилась  цивилизация  и  в  заброшенных,

одичавших садах зреет множество плодов?

     Хорошо бы найти необитаемую долину, или  маленькое  горное  плато,  или

живописный уголок на берегу. Соорудить  себе  жилье  из  ветвей  и  листьев.

Добывать пропитание в  лесу.  Питаться  плодами,  яйцами,  рыбой.  Кругом  -

природа. Пальмы и кустарники. Птицы и звери. Солнце и дождь.

     Там мы могли бы осуществить эксперимент - вернуться в дебри. Расстаться

с современностью, с цивилизацией, с культурой. Сделать прыжок на тысячи  лет

назад. Познать образ жизни первобытного человека. Познать истинную жизнь  во

всей ее простоте и полноте.

     Возможно ли это? Теоретически  -  да.  Но  что  нам  теория,  мы  хотим

проверить это на деле! Попробовать, сможем ли мы двое,  мужчина  и  женщина,

жить так, как жили наши далекие предки. Сможем ли мы совершенно отречься  от

своей нынешней искусственной жизни и во всем -  да,  во  всем  -  обходиться

собственными  силами,  совершенно  не  пользуясь  достижениями  цивилизации,

всецело уповая на природу.

     Заманчивый Фату-Хива... Уединенный гористый островок. Богатый  солнцем,

фруктами, пресной водой. Почти безлюдный. А белых и  вовсе  нет.  Мы  обвели

Фату-Хива жирным кружком.

     С моря на город полз зимний туман...

     Вот как получилось, что мы в морозное рождественское утро,  провожаемые

леденящим ветром, отбыли в свадебное путешествие на остров Фату-Хива.

 

     Над морем вырастал Таити. Мы обоняли аромат тропического края.  Теплое,

благоухающее, пряное веяние дошло до нас еще до того, как над горизонтом  на

западе поднялись окутанные дымкой вершины. Пассажиры из девятнадцати  стран,

которым за полтора месяца изрядно приелся запах судовой  машины  и  соленого

океана, толпились вдоль борта, вдыхая ласковый воздух и пытаясь  рассмотреть

берег у подножия  голубеющих  гор.  Полтора  месяца  на  огромном  пароходе,

отчалившем из Марселя. Тогда это был единственный способ попасть  на  Таити,

если не считать маленького норвежского сухогруза, который изредка заходил на

остров из Сан-Франциско. Таити - далекие  дали,  край  света.  А  Маркизские

острова - еще дальше, неведомая земля для всех бюро путешествий.

     Когда мы в бюро Кука  показали  на  карандашный  кружочек,  обрамлявший

Фату-Хиву, соединенными усилиями удалось выяснить, что ближайшее от  острова

место, куда можно купить  билет,  -  Таити.  А  уж  дальше  остается  только

надеяться на какую-нибудь местную шхуну торговцев копрой.

     И вот из моря поднимается Таити, окропленный  соленой  влагой,  каскады

прибоя так и пенятся на коралловом рифе. Зазубренные  пики  акульими  зубами

впиваются в бегущие через небо пассатные облака. Знаменитые вершины  Диадема

и Онохона (первыми на них поднялись  Бьярне  Крэпелиен  и  вождь  Терииероо)

вздымались на две тысячи метров над зелеными холмами и отороченным  пальмами

пляжем. Гоген, Мелвилл и Голливуд нисколько не  преувеличивали.  Здесь  сама

природа  ударилась  в  гиперболы.  Глаза  не  верили,  что  возможна   такая

восхитительная красота.

     И мы запели мелодичный и  плавный  гимн  Таити,  сочиненный  кем-то  из

местных королей: "Э мауруру а вау" - "Я счастлив". Поэты и живописцы, дельцы

и чиновники, туристы и искатели приключений - всех нас  объединяло  чувство,

что мы приближаемся к утерянному  раю,  вновь  обретенному  среди  океанских

просторов.  Навстречу  нам   плыли   райские   кущи,   свежие,   прохладные,

ярко-зеленые, точно корзина цветов качалась на волнах.

     Мы услышали рев прибоя во всей  его  мощи.  Увидели  красный  церковный

шпиль, пронзивший плотный полог тропической листвы. Дома,  дома...  Папеэте,

столица Французской Океании {1}. Пароход убавил скорость.  Мы  проскользнули

через просвет в коралловом рифе, между стенами  ревущего  прибоя.  Маленькая

спокойная гавань. Огромный пакгауз с железной крышей, полная пристань людей.

И хотя бы один человек в набедренной повязке...  Все  были  одеты,  как  мы.

Многонациональный отряд пассажиров пел и ликовал. Пусть знают, что  мы  люди

дружелюбные, такие же простые и свободные, как они! В невозмутимой толпе  на

пристани кто-то поднял шляпу в знак приветствия, кто-то  помахал  рукой;  на

трапе таможенники и  одетые  в  белые  мундиры  представители  эмиграционных

органов взяли под козырек. Сладкий, чересчур сладкий запах копры из пакгауза

наполнял теплый воздух. Тысячи мешков с копрой ждали отправки, это  за  ними

пришел наш пароход.

     В то  время  на  Таити  насчитывалось  около  двадцати  тысяч  жителей,

большинство  -  полинезийцы,  чистокровные  или  с  какой-нибудь   примесью.

Маленькую столицу Папеэте заполонили китайские торговцы, им принадлежали все

мелкие лавки и несколько  ресторанчиков,  не  считая  множества  тележек  на

улицах, в которых продавались сладости  и  другие  товары.  Остальную  часть

города  составляли  губернаторский  дворец,  почтовая   контора,   горсточка

французских магазинов  и  колониальных  учреждений,  кинотеатр  из  бамбука,

церкви, две простенькие гостиницы и несколько улиц, застроенных  деревянными

домами. Дальше лес и покрытые папоротником крутые склоны предгорий  Диадемы,

господствующей со своими пиками над центром острова. А  влево  и  вправо  от

города тянулась окаймляющая весь остров узкая полоса плоской  низменности  с

цитрусовыми, кокосовыми пальмами, банановыми плантациями, могучими  хлебными

деревьями, манго, папайей. Тут  и  там  между  деревьями  приютились  домики

коренных таитян. Мы не собирались задерживаться  в  маленькой  столице,  нас

манил мир экзотики...

     После нескольких ночей в гостинице, где соседи, встав на кровать, могли

заглянуть к нам через перегородку, мы решили совершить вылазку за  город.  К

тому же выяснилось, что шхуна с далеких  Маркизских  островов  ожидается  не

скоро.

     Открытый автобус - на подножке и на крыше людей, поросят, кур и бананов

больше, чем на деревянных сиденьях, - затрясся по  узкой  грунтовой  дороге,

протянувшейся в обе стороны от города вдоль тихой лагуны, обрамляющей  часть

острова. Дорога обрывалась  в  густом  лесу,  кольцо  вокруг  Таити  еще  не

сомкнулось. На  северном  берегу,  в  пятнадцати  километрах  на  восток  от

Папеэте, раскинулась долина Папеноо. Она довольно круто  спадала  от  одетых

папоротником гор до береговой равнины,  где  вливалась  в  море  одноименная

речушка. Защитный барьер кораллового рифа в этом месте расступался, и прибой

с грохотом обрушивался на рокочущую гальку. Великолепный дикий сад, Гаити  в

полном блеске... Здесь жил повелитель семнадцати таитянских вождей Терииероо

а Терииерооитераи, друг Бьярне Крэпелиена.  Здесь  было  посеяно  зерно,  из

которого выросла столь хорошо  известная  мне  библиотека.  Здесь  Крэпелиен

познакомился с дочерью Терииероо, Туиматой. И сам  же  похоронил  ее,  когда

тысячи таитян-крепышей скосила  испанка,  разразившаяся  на  острове  вскоре

после первой мировой войны. Крэпелиен вместе с другими вывозил полные телеги

покойников. Его собственная книга о Таити заканчивается  у  могилы  Туиматы.

Тут, писал он, похоронено  мое  сердце.  Сам  он  решил  больше  никогда  не

возвращаться в Полинезию, но послал с  нами  подарки  своему  старому  другу

Терииероо.

     Вождь Терииероо встретил нас перед хижиной -  огромный  и  благодушный,

сильный и тучный. Его супруга, по всему видно, хорошая хозяйка, держалась  в

двух шагах позади и улыбалась так же  добродушно.  Оба  босые,  на  обоих  -

пестрая пареу, у мужа от пояса вниз, у жены от плеч. Нас еще не представили,

а мы уже ощутили излучаемое ими расположение.

     Бьярне Крэпелиен! Бьярне! Мы друзья Бьярне? Полный восторг. Нас чуть не

на руках внесли в дом, никто и слышать не хотел, когда мы заговорили о  том,

что автобус ждет, мы думали на нем  вернуться  в  Папеэте...  Нас  буквально

похитили в долине Папеноо, и мы с Лив почувствовали себя как дома. И ведь  у

нас с ней до сих пор не было своего дома. Терииероо обещал, что его друзья в

Папеэте дадут нам  знать,  когда  какой-нибудь  капитан  соберется  идти  на

Маркизы. Возможно, это будет в следующем месяце. Возможно, позднее.  На  эти

отсталые  Маркизские  острова  отправляются  только  тогда,  когда   капитан

посчитает выгодным для себя совершить рейс за  копрой.  Тамошние  жители  не

ахти какие работяги, а что за резон капитану  отправляться  в  долгий  путь,

если нет уверенности, что он  привезет  груз  высушенной  на  солнце  мякоти

кокосовых орехов.

     Терииероо  был  в  наших  глазах  могущественным   островным   королем,

благородным и справедливым человеком. Так смотрели на него  в  общем  и  все

островитяне, хотя подлинная власть была сосредоточена в  руках  французского

губернатора  в  Папеэте.  Терииероо  получил  орден  Почетного  легиона   за

лояльность к Франции. Однако он не страдал честолюбием,  хотя  считал  делом

чести утверждать радость и справедливость в своем непосредственном окружении

и среди друзей своих друзей. И ему доставило большое удовольствие пригласить

друзей и попотчевать их роскошным полинезийским обедом,  который  радовал  и

глаза, и желудок. Все, что подавалось на  стол,  было  собрано  или  поймано

самолично Терииероо и его  сыновьями,  а  превращено  в  украшенные  цветами

лакомые блюда его супругой Фауфау Таахитуэ.

     В Папеноо мы вплотную  познакомились  с  полинезийским  образом  жизни.

Здесь  не  знали  таких  явлений,  как  безработица,   скука,   стресс   или

расточительство.  Земля,  океан  и  река  снабжали  маленькую  общину   всем

необходимым, и никому не приходило в  голову  ради  быстрой  наживы  усилить

использование природных ресурсов. Благосостояние в долине Папеноо измерялось

иначе, чем у нас, не наличным имуществом, а душевным комфортом. У моих новых

друзей я увидел то, о чем читал раньше: в Полинезии, если  хочешь  доставить

радость себе и завоевать уважение других, делись, не скупясь,  материальными

благами, которыми ты располагаешь. Просто удивительно, как мало  полинезийцы

дорожили личной собственностью.

     Терииероо был не только чудесным человеком, но и превосходным оратором.

Во время празднеств он вставал  во  весь  свой  могучий  рост  и  произносил

великолепные речи на французском и полинезийском  языках.  А  для  меня  он,

знаток практических сторон зоологии и этнографии, о которых я не мог  узнать

из книг, стал к тому же новым  учителем.  Настоящий  полинезиец,  каких  уже

тогда  оставалось  совсем  мало,  Терииероо  в  отличие  от   многих   своих

соотечественников гордился  древней  культурой  предков.  Он  вовсе  не  был

склонен считать, что новый, европейский образ жизни принес  островам  только

благо. И наш замысел пожить так, как жили  первобытные  люди,  тотчас  увлек

вождя. Ударив по  столу  ладонью,  он  объявил  жене,  что,  честное  слово,

отправился бы с нами на Маркизы, будь он помоложе. Эти острова под экватором

- совершенно особенный мир. Один его друг побывал  там.  До  ста  орехов  на

одной кокосовой пальме! В долинах - обилие диких плодов, особенно  на  самом

южном острове, Фату-Хиве. В лесах сколько угодно апельсинов, не то,  что  на

Таити, где за ними надо лезть в горы. Даже

     феи - любимые красные бананы Терииероо - там растут внизу,  в  долинах.

На Таити только опытные скалолазы,  у  которых  пальцы  ног  цепкие,  как  у

обезьян, собирают феи на  крутых  горных  склонах  и  продают  на  базаре  в

Папеэте. И европейская бурая крыса еще не добралась до Маркизских  островов,

там нет надобности обивать пальмовые стволы жестью, чтобы уберечь  орехи  от

этой новой нечисти. Вождь не сомневался, что на  Маркизах  по-прежнему  жили

так, как некогда на Таити. Ведь и здесь в  прошлом  феи  и  другие,  ставшие

редкостью, разновидности бананов росли в  долинах.  Теперь  бесполезно  даже

пробовать их сажать - тотчас гибнут от болезни.

     За едой Терииероо  и  Фауфау  молчали.  Как  и  дети,  участвовавшие  в

трапезах.  Приличия  требовали  наслаждаться  пищей  и  не   мешать   другим

болтовней.  Рыгнуть  раз-другой  после  еды  не   только   полезно,   но   и

позволительно,  чтобы  выразить  свое  удовольствие.   А   потом   можно   и

побеседовать.

     В первый день все  пользовались  вилками  и  ложками.  Но  когда  вождь

услышал про наш замысел, вилки и ложки убрали, и  он  показал  свои  пальцы.

Чистые. Этикет предписывал мыть руки перед едой.  Тремя  пальцами  Терииероо

отломил  кусок  печеного  плода  хлебного  дерева,  окунул  в  густой  белый

кокосовый соус, отправил в рот и размял языком.  И  объяснил,  что  вот  так

положено наслаждаться вкусом изысканного блюда. Дескать, вы,  европейцы,  до

того привыкли металл в рот совать, что уже и не  замечаете,  как  портите  и

перебиваете вкус еды. Следом за ним и мы принялись есть  пальцами  и  начали

склоняться к  мнению,  что  совать  в  рот  холодное  железо  в  самом  деле

варварство.

     Пока моя  невеста,  обливаясь  потом,  шуровала  ветками  и  сучьями  в

открытой земляной печи Фауфау, учась делать съедобными и лакомыми невкусные,

подчас даже несъедобные полинезийские плоды и корнеплоды, вождь  водил  меня

вверх по  реке  и  вдоль  берега  моря  и  показывал,  где  происходит  сбор

продуктов. В реке -  речные  раки,  в  лагуне  -  множество  всякой  рыбы  и

ракообразных, каракатицы и прочие живописные твари, которых можно было  бить

копьем,  ловить  сетью,  на  крючок  или  просто  руками.  Съедобные   корни

опознавались по торчащим над землей листьям. Не все, что манило взгляд, было

полезно для желудка. Попадались ядовитые  рыбы,  корни,  плоды.  Мясо  акулы

невкусное, а то и вредное из-за мочевины, но нарежь его и вымочи в воде -  и

на другой день получится отменное блюдо. Для  приготовления  рыбы  и  прочих

продуктов моря не обязательно было разводить огонь, достаточно  нарезать  их

мелкими кубиками и залить на ночь  лимонным  соком.  Красные  горные  бананы

сырыми не ели. И плоды хлебного дерева тоже, разве что закопать их в землю и

дать перебродить. Опасный  корень  -  маниок,  его  полагалось  искрошить  и

отфильтровать яд. Чтобы развести огонь трением, лучше всего взять два  сухих

сучка гибискуса, один заточить наподобие карандаша  и  долго  тереть  им  по

желобку второго, расщепленного вдоль.

     Терииероо считал,  что  мы  спокойно  можем  отказаться  от  всех  благ

цивилизации; только два предмета даже  он  считал  необходимыми:  котелок  и

длинный  нож  -  мачете.  Без  котелка  многие  из  продуктов   леса   будут

несъедобными для современного  человека,  а  без  ножа  мы  не  сможем  даже

заострить кол, который нужен,  чтобы  содрать  с  кокосового  ореха  толстую

защитную кожуру.

     На камнях в  реке  сидели  улитки  в  колючих  раковинах,  напоминающие

маленьких морских ежей. Нам  объяснили,  что  на  них  лучше  не  наступать,

особенно европейцам, у которых подошвы ног совсем тонкие - не то что у наших

полинезийских друзей, снабженных от природы толстой кожаной  подошвой.  И  я

внимательно смотрел под ноги, когда однажды утром  отправился  на  речку  за

раками. Может быть, у другого берега  больше  раков?  Проверю...  Посередине

река была довольно глубокая, и течение быстрое, дно не разглядеть. Ой! Я  со

всего маху наступил на колючую улитку и  потерял  равновесие.  Стремнина  не

давала подняться на ноги, и бурное течение увлекло меня к устью. Даже  самый

посредственный пловец справился бы с течением, да только я не принадлежал  к

их числу. К моему величайшему стыду, я вообще не умел плавать. В  детстве  я

однажды бултыхнулся в воду с пристани и попал  в  водоворот  под  скалой;  в

другой раз зимой пошел ко дну, прыгнув на льдину среди широкой проруби,  где

рабочие отцовой пивоварни заготавливали лед  для  холодильника.  После  этих

приключений я боялся глубоководья. Меня невозможно было убедить, что я  буду

держаться на воде, если научусь правильно двигать руками и ногами.

     И вот теперь, под пальмами Таити, я снова во власти воды... Барахтаюсь,

хватаю ртом воздух, размахиваю руками, а течение несет  меня,  словно  мешок

картошки, прямо к яростному прибою, который буйными  каскадами  обрушивается

на гальку, как будто тысячи танков наступают на берег с моря.  Все  ближе  и

ближе оглушительная канонада, ревущий накат,  рокот  перекатываемой  гальки.

Там я живо превращусь  в  фарш...  Быстрее  соображай!  Не  позволяй  панике

парализовать тебя - думай! Овладел собой? Так, спокойно.  Размеренно  двигая

руками, я поплыл. Я ведь  знал,  как  надо  плыть,  просто  никогда  еще  не

пробовал.  Легко  выбрался  из  стремнины  на  берег,   предоставив   гальке

скрежетать зубами в белой от пены, разинутой пасти моря. Долго  стоял  я  на

траве  и  смотрел  на  беснующиеся  волны,  от  гнева  которых  сумел  уйти.

Тропическое солнце обжигало кожу.  Я  прошел  вверх  по  реке,  нашел  тихую

заводь, нырнул и поплыл по кругу, словно лягушка. Появился  Терииероо,  тоже

нырнул и стал рассекать воду кролем. Здорово!  Я  не  сказал  ему,  что  еще

никогда в жизни не плавал.

     Вес Терииероо не позволял ему самолично показать мне,  как  полинезийцы

взбираются на кокосовую пальму. Зато его  внук  Биарне,  названный  в  честь

старого друга вождя, уперся в ствол руками и ногами, выгнул  спину  дугой  и

пошел вверх так же легко, как я шагал бы по столбу,  положенному  на  землю.

Вспомнив, как мы, ребята, взбирались на гладкий ствол сосны, я обнял  пальму

и полез в лучшем скандинавском стиле, прижимаясь к  дереву  грудью.  К  моей

радости, оказалось, что лезть на кокосовую пальму легче, чем на сосну  -  до

самой  кроны,  напоминающей  папоротник,  ствол  окружала  частая  и  мелкая

кольцевая насечка. Добравшись до верха, я гордо помахал рукой моим друзьям и

попытался сорвать кокосовый орех. Куда там! Плодоножка тугая, словно кожаный

ремень. Я быстро запыхался и почувствовал, что пора слезать. Не тут-то было,

острые кромки насечек были обращены вверх. Курам на смех:  вишу  на  макушке

пальмы и не знаю, как спуститься... Я  отчаянно  цеплялся  за  голый  ствол.

Попробовал выгнуть спину  на  полинезийский  лад,  но  едва  не  сорвался  и

поспешил обнять  пальму  на  скандинавский  лад.  Что  делать?  Окончательно

выбившись из сил, я подчинился закону тяготения  и  ракетой  скатился  вниз.

Ощущение того, что часть моей кожи осталась  на  стволе,  заглушило  боль  в

седалище. Словно по мне сперва  прошлись  спереди  наждаком  и  рашпилем,  а

напоследок врезали кулаком сзади. К тому же Терииероо  увидел,  что  у  меня

наполовину оторван ноготь на большом пальце ноги.  Взял  клещи,  вложил  все

свои сто тридцать килограммов в мощный рывок и избавил меня от ногтя.

     Прошло две недели, прежде чем я научился правильно влезать на небольшие

пальмы и, держась за ствол, преодолевать упорное  сопротивление  плодоножки,

соединяющей орех  с  пальмой.  А  ведь  еще  надо  было  следить,  чтобы  не

растревожить какое-нибудь осиное гнездо или огромных тысяченожек.

     Гордостью Папеноо была автомашина Терииероо. Машины, тогда вообще  были

редкостью на острове, и у нас подчас уходило больше  времени  на  то,  чтобы

крутить ручку, копаться в моторе и толкать  злосчастный  экипаж,  чем  дойти

пешком до Папеэте. Но Терииероо, который легко отмерял десятки километров по

горам, предпочитал ездить в Папеэте на своем  автомобиле.  Понять  его  было

нетрудно, и мы присоединялись к нему. Бродить по лесам и холмам Папеноо было

сплошным удовольствием, ведь там мы обходились легким пареу, и теплый воздух

только  ласкал  кожу.  А  для  поездки  в  город  полагалось  одеваться   на

цивилизованный лад. В белом костюме  Терииероо  с  лихо  закрученными  усами

напоминал банкира начала века.  Страшными  словами  поносил  вождь  огромные

теннисные туфли, которые нещадно жали его растопыренные пальцы, а галстук он

повязывал с видом висельника, который сам себе  надевает  петлю  на  шею.  Я

никак не мог удовлетворительно объяснить ему,  в  чем  смысл  этого  давнего

изобретения. Превратившись из веселых полинезийцев в серьезных граждан этого

французского филиала моего собственного  мира,  мы  крутили,  и  толкали,  и

тряслись пятнадцать километров, отделявших нас от улочек Папеэте.

     У Терииероо были дела в колониальной администрации; мы с Лив бродили по

улицам в толпе торопливых китайцев. На пути к живописному рыбному рынку  нам

однажды  встретился  Ларсен.  Ларсен  из  Норвегии.  Худощавый   человек   в

соломенной шляпе и полосатых шортах подошел и сказал, что по акценту узнал в

нас земляков. Мы как раз мобилизовали все наше школьное знание  французского

языка, пытаясь побольше выведать о представителях  фауны,  выставленных  для

продажи тем, кто пришел не просто полюбоваться  красочным  зрелищем.  Ларсен

представился: в прошлом учитель, теперь один из здешних  старожилов.  Мы  не

против встретиться сегодня вечером с его друзьями дома у него, за городом  в

Фаутауа?

     Мы пришли  и  познакомились  с  Калле  Свенссоном  из  Швеции  и  Чарли

Хэллигеном из Англии. Сидя на самодельных скамейках  за  столом  на  террасе

Ларсена, мы угощались пивом при  свете  керосиновой  лампы,  который  озарял

ближайшие растения тропического сада.

     - Ну и как вам нравится Таити? - прозвучал первый вопрос.

     - Природа нравится. Мы даже не представляли себе, что может быть  такая

красота.

     - Одной красотой не проживешь. Кстати, в Швеции тоже красиво, - заметил

Свенссон, вылавливая из кружки большого мотылька.

     - Не так,  как  здесь,  -  возразил  я,  указывая  кивком  на  огромные

банановые листья, которые поглаживали темное звездное небо.

     Луна освещала тяжелые зеленые гроздья. Теплый воздух был напоен густыми

запахами. Плодородие. Цветение. Красота.

     - Конечно, после стольких лет разлуки вам все на родине  представляется

краше, чем есть на самом деле, - продолжал я.  -  Вы  уже  не  воспринимаете

здешнюю сказочную природу. А мы только что расстались с туманами  бесснежной

зимы, можем сравнить свежие впечатления.

     Мы с Лив принялись перечислять повседневные проблемы нашей родины. И до

чего  же  все  великолепно  здесь,  на  Тайги!  Нам  хотелось,   чтобы   они

по-настоящему осознали, как им  хорошо  тут,  в  островном  раю,  о  котором

мечтает весь мир.

     Но плечистый Свенссон стоял на своем. Его тянуло домой. Домой в Швецию,

вместе с женой-таитянкой  и  детьми.  Пока  они  еще  не  испорчены  местной

безнравственностью. Напрасно мы пытались разрушить его иллюзии.

     - Вы здесь новичок, - добавил он. - Погодите с месяц, сами увидите.  Вы

ослеплены, как все новички. Таити - потерянный рай.

     Хэллиген опустошил свою кружку. У маленького,  тихого,  немногословного

англичанина тоже наболело.

     - Рай обретает тот, - спокойно  произнес  он,  -  кто  возвращается  на

родину.

     Он уже двадцать лет жил на Таити.

     - А вы откуда родом? - удивился я.

     Хэллиген родился в Лондоне. В Лондоне!

     - Вот-вот, - восторженно подхватил Ларсен. - Вы только  подумайте  -  в

Норвегии растет крыжовник.

     Крыжовник? Я опешил. Он  серьезно?  Толкует  о  крыжовнике  здесь,  где

деревья гнутся от тропических плодов. Я показал  на  его  одичалый  сад.  На

каждом дереве, на каждом  кустике  -  экзотические  фрукты  или  цветы.  Вон

лимонное дерево, а совсем рядом с моим  локтем  свет  лампы  озарял  красные

кофейные ягоды.

     - Куда им до крыжовника. Только подумать: стоишь в саду и  не  сходя  с

места ешь крыжовник до отвала!

     Бывший учитель из Мосса сдвинул шляпу на затылок, и лампа  озарила  его

мечтательное лицо.

     - Но ведь вы побывали на Таити еще до того, как  приехали  насовсем,  -

заметил я. - Почему же вы вернулись сюда, если вам здесь не нравится?

     - Молодой человек, - сказал Ларсен, - тогда Таити был  совсем  не  тот,

что сегодня. Каких-нибудь четыре года назад  белый  еще  что-то  представлял

собой на острове. Теперь все переменилось. Островитяне смеются над  нами  за

нашей спиной. Я-то понимаю язык и слышу, как они прохаживаются на наш  счет.

Все эти восторженные туристы, эта реклама, которая расхваливает Южные  моря,

избаловали их, они зазнались. Каждый, кто приезжает на Таити, пишет книгу  о

своем путешествии. Чтобы книгу покупали, в ней непременно  надо  расписывать

рай. А иначе кто станет ее читать? Людям нужна романтика, чтобы  было,  куда

уноситься в мечтах. Таити - воплощение такой романтики.  Полинезию  положено

преподносить американцам и европейцам  такой,  какой  она  была  во  времена

капитана Кука. Мы занимаемся  самообманом  и  снабжаем  гавайскими  гитарами

народ, который до прихода европейцев вообще не знал  струнных  инструментов,

привозим цветастые набедренные повязки из Франции и лубяные юбочки  из  США.

Сочиняем чувствительные песенки для островитян, чтобы  они  исполняли  их  в

бамбуковом кинотеатре Папеэте для искателей рая. Таити обязан  прикидываться

примитивным, чтобы привлекать туристов, чтобы  книги  находили  сбыт,  чтобы

удовлетворять посетителей кино. И чтобы нас не мучила совесть  при  мысли  о

том, что сделали европейцы со здешними островами.

     Наступила тишина. Я  понимал,  что  слова  трех  старожилов  не  пустая

болтовня.

     Терииероо  заехал  за  нами,  и  мы  покатили  в  Папеноо,  обуреваемые

смешанными чувствами. Вид ночного Таити с пальмами, с огромными листьями  на

фоне светлой лагуны был прекрасен, как всегда, но нам казалось, что мы сидим

в театре, где оперные декорации оставили на сцене,  чтобы  использовать  для

эстрадного представления...

     У нас отлегло от души, когда мы вернулись в бунгало Терииероо.  Папеноо

резко отличался от Папеэте. Конечно, со времен капитана Кука и тут наступили

перемены, однако мало что изменилось после Крэпелиена и Поля Гогена.  Дом-то

европейский, зато атмосфера полинезийская. Смесь, но смесь без  подделок,  а

хорошая или дурная, это уже другой вопрос. На всем Таити мы нигде не  видели

старинных построек. Ни одной кровли из пальмовых  листьев.  Все  дома,  даже

самые маленькие и  бедные,  -  из  дорогих  привозных  досок,  с  крышей  из

рифленого железа. Терииероо ворчал, считая, что старые дома  из  бревен  или

бамбука, крытые плетенкой из  пальмовых  листьев,  куда  лучше  подходили  к

здешнему климату. Никаких расходов, надежная защита от  дождя,  прохладно  и

уютно. Деревянный дом Терииероо был таким же неприглядным, как остальные,  и

духотища в нем такая же. Днем тропическое  солнце  накаляло  железную  крышу

так, что мы чувствовали себя вареными, а ночью нас будила  барабанная  дробь

дождя. И что это вождю вздумалось строить себе такое жилье, если  он  знает,

насколько лучше старые таитянские постройки?  Терииероо  только  улыбался  в

ответ. Разве может он допустить, чтобы люди говорили: вот, дескать,  человек

живет дикарем на цивилизованном Таити.

     Тогда я не подозревал, что через десять лет вернусь на Таити вместе  со

своими товарищами по экспедиции "Кон-Тики".  К  тому  времени  один  богатый

американский  искатель  рая  выстроил  себе  на  острове  огромный,   крытый

пальмовыми листьями бамбуковый дворец в голливудском духе, который  приводил

в восторг всех туристов. Романтически настроенные иностранные  поселенцы,  а

также некоторые владельцы ресторанов и мотелей последовали его примеру,  так

что желтые бамбуковые стены под косматыми лиственными крышами перестали быть

уникальным зрелищем. Еще через десять лет я попал на  Таити  в  третий  раз,

теперь уже вместе с археологами, которых привлек  к  раскопкам  в  Восточной

Полинезии. И увидел, что сами полинезийцы тоже  начали  строить  красивые  и

здоровые дома из бамбука и пальмовых листьев. Не совсем такие, какие  застал

капитан Кук, но намного лучше дощатых сараев  с  железной  кровлей,  которые

успели выйти из  моды.  Современные  посланцы  Голливуда  помогли  окольными

путями вернуть Таити исконную архитектуру, тесно связанную с природой.

     Месяц гостили мы в доме Терииероо. Наконец стало известно, что  капитан

Брандер на шхуне "Тереора" собирается плыть на далекие  Маркизские  острова.

Взяв ручку, Терииероо написал послание мсье Пакеекее, маркизскому  уроженцу,

который учился в протестантской миссии  на  Таити  и  здесь  познакомился  с

вождем.

     Религия всегда играла важнейшую роль  в  жизни  полинезийцев.  Храмовые

сооружения и прочие культовые постройки, жрецы,  ритуалы,  табу  -  все  это

исстари занимало центральное место в каждой  полинезийской  общине,  поэтому

европейским миссионерам не стоило труда заменить поклонение старым  незримым

богам новому незримому богу, лишь бы сохранялись  привычные  для  островитян

категории:  священники,  ритуалы,   места   религиозных   собраний.   Многие

миссионеры ликовали, видя, как легко  обратить  полинезийцев  в  свою  веру.

Ликовали,  но  и  тревожились:  ведь  кто   поручится,   что   представитель

какой-нибудь  конкурирующей  веры  с  такой  же   легкостью   не   привлечет

новообращенных на свою сторону...

     По воскресеньям семейство Терииероо посещало  расположенную  поблизости

от дома протестантскую церковь. Супруга  вождя,  Фауфау,  проследила,  чтобы

Лив, идя в божий храм, надевала надлежащую шляпу. Это была огромная плетеная

конструкция, которая под тяжестью давивших на поля гирлянд из раковин упорно

сползала на нос Лив. Вместе  с  тремя  поколениями  семейства  Терииероо  мы

выходили на дорогу. Получалось целое шествие: впереди - вождь и  я  в  белых

костюмах и тапочках, за нами - наши  вахины  в  огромных  шляпах  и  широких

таитянских платьях до земли.

     Пели в церкви - как и всюду в  Полинезии  -  великолепно.  Ради  одного

пения стоило туда ходить. К тому же церковь была  единственным  местом,  где

собирались  люди;  только  бамбуковый  кинотеатр  в  Папеэте   мог   с   ней

конкурировать. У нас  создалось  впечатление,  что  наши  друзья-островитяне

обожают свой  храм  так  же  преданно,  как  норвежские  болельщики  -  свои

футбольные команды. В первый  же  день  Терииероо  спросил,  какой  веры  мы

придерживаемся.  Услышав,  что  в  Скандинавии   почти   все   от   рождения

протестанты, он просиял.  Свои  люди!  Мы  узнали  от  него,  что  на  Таити

протестанты в большинстве.

     И  вот  теперь  он  написал  в  таком  духе  рекомендательное   письмо,

адресованное его далекому знакомцу -  Пакеекее  на  Фату-Хиве.  Если  бы  мы

знали, какие последствия повлечет за собой это послание!

     За  неделю  до  отплытия  на  террасе  Терииероо  состоялся   небывалый

праздник. Длинный ковер из плотных  зеленых  банановых  листьев,  посыпанный

благоухающими цветами, играл роль скатерти-самобранки. Венки и  гирлянды  из

папоротника и белых цветков тиаре услаждали обоняние  и  глаз.  Когда  мы  с

Терииероо вернулись с реки,  неся  полную  корзину  беспокойных  раков,  нас

встретил заманчивый запах жареных поросят и цыплят, испеченных в  выложенных

камнем земляных печах. Женщины наловили рыбы, накопали корней; дети и  внуки

лазили на огромные деревья  за  хлебными  плодами  и  манго,  чтобы  в  этот

особенный вечер не было недостатка ни в чем,  что  только  может  порадовать

гурмана.

     Самый роскошный и  дорогостоящий  банкет,  устроенный  знатоками  этого

дела, не сравнится с благоухающим, сочным полинезийским  уму,  запеченным  в

зеленых листьях и поданным ликующему сборищу  могучих  едоков  под  открытым

тропическим небом. Кулинарное  искусство  всегда  занимало  видное  место  в

полинезийской культуре.  То,  что  предлагают  в  современных  "южноморских"

ресторанах, лишь жалкое подобие блюд, которые нельзя  воспроизвести  в  мире

пластика и бетона. Полинезийская кухня требует тропической земли и дымящихся

поленьев борао.

     В тот вечер Терииероо нарушил одно из своих правил.  Мы  уже  погрузили

пальцы в праздничное угощение, когда  он  взял  слово  и  произнес  речь.  В

любимом пареу, обвешанный цветными гирляндами, он встал во весь свой могучий

рост над зеленой лиственной скатертью и показал на меня и Лив. Мы  сидели  в

другом конце, на корточках, как принято в Полинезии. Сначала на  таитянском,

потом на французском языке Терииероо напомнил гостям, что его жены,  включая

покойных, принесли ему 29 детей. Но теперь он  решил  усыновить  еще  двоих.

Следовательно, им надо дать новые  имена,  потому  что  старые,  норвежские,

таитянину выговорить никак невозможно.  Вот  попробуйте  сказать  "Лив"  или

"Тур"? Все по очереди попробовали, получалось "Риви", "Тюри". Общий  восторг

вызывала каждая неудачная попытка.

     И вот Терииероо и Фауфау усыновили нас, наделив новыми именами, которые

шутя выговаривались всеми присутствующими, кроме нас самих: Тераиматеататане

и Тераиматеатавахине. Весь остаток вечера мы заучивали  новые  имена  и  при

этом изрядно повеселили гостей. Наконец  освоили  произношение  и  ударение,

правильно разделили слова, составляющие имя:  Тераи  Матеата  Тане  и  Тераи

Матеата Вахине.

     Господин и госпожа Синее Небо. Теперь мы могли сойти за приличных людей

в Полинезии.

 

 

                             Возврат к природе

 

     Острова нашей мечты поднялись из волн вместе с утренним солнцем. Восток

зарделся зарей, когда над горизонтом на севере  растопыренными  голубоватыми

тенями возникли первые из группы Маркизских островов. Крутые, дикие, грозные

горные массивы вздымались над гладью океана все выше и выше  по  мере  того,

как мы приближались к ним. Волны с ревом и грохотом обрушивались на  кусочки

тверди в этом мире вечно живой, бушующей воды. Издалека  острова  отнюдь  не

казались гостеприимными. Мы подходили к  ним  с  юго-запада,  и  первым  нас

встретил Хуа-Пу. Окутанные дымкой стройные пики  торчали  из  океана,  будто

опрокинутые сосульки, но, когда мы приблизились, холодная голубизна  перешла

в теплую лесную зелень. Еще ближе, и создалось впечатление, что  перед  нами

осажденные волнами развалины крепости, а клочки  облаков  были  точно  клубы

дыма над башнями. Затем показались пляжи с рядами пальм,  и  мы  заскользили

вдоль изумительного южно-морского острова,  пусть  меньше  Таити,  зато  еще

более дикого и очаровательного.

     Новый  остров  вырастает  над  морем,  а   предыдущий   скрывается   за

горизонтом. Здесь от острова до острова далеко. Между ними простиралась всех

оттенков синева  Тихого  океана,  но  около  берега  вода  была  окрашена  в

травянисто-зеленый цвет полчищами микроскопического  фитопланктона,  который

питался нескончаемым потоком  минеральных  веществ,  вымываемых  волнами  из

рыхлой  вулканической  породы.  К  этим  вечнозеленым  океанским   пастбищам

устремлялись  рыбьи  косяки,  преследуемые   кувыркающимися   дельфинами   и

крикливыми морскими птицами. Птицы сопровождали и маленькую  шхуну,  пикируя

на рыбу, польстившуюся на заброшенные с кормы крючки.

     Немного градусов отделяло нас от экватора, и, огибая острова, мы  снова

и снова видели, что здесь плодородие Южных морей особенно велико. Долина  за

долиной открывали нашему взгляду свои тайны, прежде чем скрыться за  кормой.

Глубоко врезанные в горный  массив,  они  поднимались  к  пикам  в  середине

острова. Лишь на отвесных стенках не смог зацепиться лес, и красные  бараньи

лбы нависали над хаосом пышной зелени, которая скатывалась по крутым склонам

к пальмам на дне долины.

     Не один тропический зной был причиной редкостного плодородия. В глубине

острова высокие вершины останавливают редкий, но непрерывный  поток  летящих

на запад пассатных облаков. Свежая дождевая вода непрестанно сбегает  с  гор

бурлящими ручьями и речушками, пронизывает темные леса и  светлые  долины  и

вливается в зеленый океан. Зуб  времени  жадно  точит  рыхлые  вулканические

породы. Пещеры и подземные потоки, каменные шпили и  причудливые  скульптуры

превращают каждый остров в фантастическую, сказочную страну.

     В этом экзотическом краю нам предстоит сойти на берег... Мы углубимся в

диковинный лес, а "Тереора" вернется в двадцатое столетие. После высадки  на

Фату-Хиве у нас не будет связи с  внешним  миром.  Никакого  радио,  никаких

известий, пока через много месяцев не придет какая-нибудь  случайная  шхуна.

Если разразится война, мы и знать не будем. На Таити нам рассказывали: когда

во время первой мировой войны  Папеэте  подвергся  обстрелу,  на  Маркизских

островах не подозревали, что идет война. Лишь много времени  спустя  явилась

шхуна с известием, что мировая война кончилась.

     По прямой линии до Таити было около полутора тысяч километров, но шхуна

потратила целых три недели. В пути мы заходили на атоллы Такароа и  Такопото

в архипелаге Туамоту и видели,  как  цивилизация,  от  которой  мы  задумали

скрыться, постепенно  распространяется  из  Папеэте  в  прилегающие  области

Океании. Торговая шхуна была источником прибыли  и  переносчиком  достижений

цивилизации. В трюмах лежали самые разнообразные товары,  и,  сбывая  их  за

высокую цену, владелец удваивал  свою  прибыль,  ведь  к  нему  возвращались

деньги, полученные островитянами за копру и погрузочные работы.

     -  Нелепо  все  это,  -  говорил  капитан  Брандер,  добродушный  седой

англичанин с красным носом, который обожал свое  виски  и  здешние  острова,

хотя ни разу не ступал на берег.

     Этакий  дед-мороз  Южных  морей.  На  Таити  нам  рассказывали,  что  в

молодости он бросил университет, порвал со всем, что  его  окружало,  однако

так и не нашел искомого. Почтенный ветеран и сам  откровенно  признавался  в

этом.

     - Нелепо это. Но они сами так хотят, им подавай  все  то,  что  есть  у

других. Мне противна наша цивилизация, потому я и  торчу  здесь.  И  сам  же

распространяю ее с острова на остров. Стоит им немного  отведать  -  подавай

еще. И ничто не спасет их от этой напасти. Ничто и никто, во  всяком  случае

не я. Ну зачем им швейные машины,  трехколесные  велосипеды,  нижнее  белье,

лосось в банках? Совершенно ни к чему. Нет, хочется сказать соседу: "Смотри,

у меня стул, а ты дома сидишь на корточках на полу". После чего сосед  бежит

покупать стул, а заодно прихватит что-нибудь,  чего  нет  у  других.  Растут

запросы, растут расходы. Приходится выполнять работу, к которой у них совсем

не лежит душа. Ради денег, которые им вовсе ни к чему.

     Как обычно, старина Брандер не сходил на берег, когда "Тереора" бросала

якорь в лагунах двух атоллов архипелага Туамоту, в 450 с лишним километрах к

северу от Таити. Всеми сделками на берегу занимался  его  опытный  казначей,

таитянин Теодор. Брандер заботился только о  том,  чтобы  привести  шхуну  в

нужное место. Вместе с Теодором мы спускались в шлюпку и подходили на веслах

вплотную к атоллу,  шлепая  вброд  последний  отрезок.  Нам  интересно  было

посмотреть, как идет торговля. Под  знойным  солнцем  островитяне  выгружали

железо и оконное стекло. Обратно на шлюпку они несли тяжелые мешки с копрой.

Когда  мы  воспользовались  любезным  приглашением  укрыться  в  хижине   от

полуденного  зноя,  Теодор  торжествующе  показал  на  старую,   бракованную

железную печь. Ни трубы, ни дымохода не было, ведь в  таком  жарком  климате

топить  незачем.  Ржавая  железка  просто  украшала  помещение  как  образец

драгоценного европейского инвентаря.

     На другом атолле не успели мы ступить на берег, как толпа  восторженных

полинезийцев увлекла нас с собой в пальмовую рощу. На прогалине, на  колючей

коралловой крошке стоял  высокий  старый  автомобиль,  напоминая  неуклюжего

жеребенка, у которого  вот-вот  разъедутся  ноги.  Шины  спущены.  Дорог  на

острове никаких. За скромную  плату  нас  усадили  на  этот  четырехколесный

престол,  гордость  всего  острова.  Под  завистливыми  взглядами   земляков

владелец каким-то чудом сумел  завести  мотор  и  в  сопровождении  пляшущих

пешеходов не столько прокатил, сколько  основательно  потряс  нас  по  кругу

между пальмами и обратно на стоянку.

     На Маркизских островах мы ничего такого не увидели. Первый заход  -  на

Нуку-Хиву, главный остров, расположенный на крайнем севере  этого  обширного

архипелага. Здесь помещалась резиденция главы французской администрации;  он

же был единственным на  весь  архипелаг  врачом.  Но  обслуживать  остальные

острова он не мог, потому  что  отсутствие  гаваней  вынуждало  пользоваться

только маленькими лодками. На Маркизских островах много пляжей с галькой или

черным вулканическим песком, но глубоких заливов  нет,  а  скалы  так  круто

вздымаются со дна Тихого океана, что здесь в  отличие  от  Таити  коралловым

полипам не удалось обнести берега защитными барьерами.

     Перед  отплытием  из  Европы  мы  заручились  разрешением  французского

министерства  по  делам  колоний  посетить  уединенные  Маркизские  острова.

Французский закон  запрещал  гостям  проводить  на  берегу  больше  двадцати

четырех часов. Во имя защиты островов? Или посетителя? Нам так  никто  и  не

смог объяснить причину.

     От Нуку-Хивы "Тереора" взяла курс на юг, чтобы зайти на другие  острова

архипелага, прежде чем возвратиться в Папеэте. Шхуна шла под парусами, но на

случай безветрия на ней был установлен мотор. Мы спали на крыше каюты в  два

ряда, в обществе полинезийских пассажиров  и  всякой  домашней  живности.  В

каюте было слишком тесно и душно, а чтобы  нас  в  сильную  качку  не  смыла

какая-нибудь шальная волна, мы привязывались веревкой, пропуская ее под мыш-

ками. Тучные мужчины с трубами и гитарами, смешливые красавицы,  кудахтающие

куры,  плачущие  ребятишки  и  насмерть  перепуганная  полинезийская  свинья

помогали ветру и волнам заглушать стоны тех  пассажиров,  которых  укачивало

под палубой.

     Днем, лежа на  животе,  мы  рассматривали  в  бинокль  скользящую  мимо

сплошную зеленую стену дождевого леса. Нам все было интересно. Ведь нам  тут

жить! Красиво и внушительно. Правда,  местами  пейзаж  производил  гнетущее,

мрачноватое впечатление.

     Брандер поглядывал на нас, увлеченных  новыми  видами.  Мы  чувствовали

себя совсем маленькими рядом с могучими горами, и все-таки они нас манили.

     - Мрачно и неуютно, -  приговаривал  капитан  Брандер.  -  Этот  лесной

массив, эти горы подавляют человека.

     Он уговаривал нас вернуться на Таити. Но мы не соглашались.

     Следующий заход - Хива-Оа, второй по величине остров группы,  последний

перед Фату-Хивой. Брандер уверял, что уж  если  где  сходить  на  берег,  то

здесь, только здесь. Хоть будет связь  с  внешним  миром.  На  Хива-Оа  есть

маленькая  радиостанция,  нам   составят   компанию   французский   жандарм,

английский купец и таитянин-санитар. В долине на другом конце острова развел

кокосовую плантацию еще один европеец, из Норвегии. И на Хива-Оа провел свои

последние два года Поль Гоген, мы сможем осмотреть  его  уединенную  могилу.

Нет! Нам хотелось на остров, который мы обвели жирным кружком. На Фату-Хиву.

     Когда мы проснулись на другое утро, шхуна рассекала  гладкую  воду  под

прикрытием горной гряды. Фату-Хива напоминает очертаниями фасолину; с севера

на юг его делит на две части острый гребень, и с  подветренной  стороны  две

главные долины дугой спускаются на запад.

     - Ну, где вас высаживать? - пробурчал капитан Брандер, когда мы подошли

к кручам северного мыса.

     Он признался, что совсем не знает этот остров, а от его  морской  карты

нам, сухопутным крабам, было  мало  проку.  Никаких  подробностей  -  только

береговая линия и якорные  стоянки  у  двух  главных  заливов.  Решили  идти

возможно ближе к берегу, пока мы не присмотрим себе подходящее место.

     Матросы убрали паруса, заработал мотор, шхуна тихим ходом  приблизилась

к суше. Голые скалы висели чуть не над нашими головами,  обрываясь  прямо  в

прибой. Но затем словно кто-то отдернул каменный занавес, и одна  за  другой

пошли райские долины.  Извиваясь,  они  терялись  в  зеленой  чаще.  Сильнее

прежнего  мы  ощутили  запах  дождевого  леса.  Фату-Хива.  Оранжерея  между

каменными стенами.

     На этот раз Брандер и Теодор вместе  с  нами  стояли  у  поручней.  Они

совещались на полинезийском языке с одним из матросов,  уроженцем  Маркизов,

который вроде бы кое-что знал о  Фату-Хиве.  Важно  подобрать  такое  место,

чтобы мы могли прокормиться. Главное условие - питьевая вода.  В  это  время

нашему взгляду открылась широкая долина. Неправдоподобная  картина  -  будто

театральная сцена  с  оттеняющими  пальмовую  рощу  красными  кулисами.  Эти

сказочные кулисы казались вырезанными из фанеры искуснейшим  художником,  не

верилось,  что  на  самом  деле  перед  нами  источенный  зубом  времени   и

тропическими дождями рыхлый вулканический туф. Выше галечного  пляжа,  среди

пальм стояли бамбуковые постройки с лиственными крышами: сараи для лодок.

     - Ханававе, - кивком показал Брандер. - Сколько  угодно  воды  в  реке,

полная долина фруктов. Парень говорит, в здешней деревне  живет  с  полсотни

человек.

     Лив была в восторге, ей не терпелось сойти на берег, но Брандер покачал

головой.

     - Нездоровый климат. Слишком влажно, воздух насыщен испарениями. Жители

поражены разными хворями, того и гляди, вас  заразят.  Сильнее  всего  здесь

зверствует слоновая болезнь.

     С немым благоговением смотрели мы, как могучий занавес закрывает от нас

долину  Ханававе.  Никогда  впоследствии  не  довелось  нам   видеть   более

прекрасный пейзаж. Дальше пошли узкие теснины и ущелья, наполненные до краев

непроходимыми зарослями. Слишком узкие, чтобы  можно  было  рассчитывать  на

достаточное количество  диких  плодов.  Но  вот  опять  приветливый,  темный

песчаный пляж, за ним пальмы и плодовые деревья.

     - Аоэ те ваи, - объяснил наш полинезийский гид. Нет питьевой воды.

     Долинка за долинкой проплывали мимо,  разделенные  могучими  скалами  и

обрывами. То нет воды, то слишком темно и мрачно.

     И снова красивая долина, даже с водопадом. Но здесь, в Ханауи,  обитала

пожилая чета с ногами, как у бегемота. Мы не отважились сойти на берег, хотя

и знали,  что  микроскопический  возбудитель  слоновой  болезни  переносится

комарами, при прямом общении с больным не передается.

     Последняя перед южным мысом долина  -  Омоа.  Светлее  и  шире  других,

которые мы уже видели на Фату-Хиве, она широкой дугой уходила в самое сердце

острова. Песелая и живописная, хотя  и  не  такая  красивая,  как  Ханававе.

Сколько угодно диких плодов и питьевой воды. В  бинокль  было  видно  речку,

катившую свои воды через галечную полосу в залив. "Тереора"  замедлила  ход,

готовясь стать на якорь. Наш гид рассказал, что в  деревне  у  берега  живет

около сотни островитян. Дальше долина совсем безлюдная.

     - Здесь либо нигде, - заключил Брандер, когда якорь лег на  дно.  -  Вы

все посмотрели, выбирайте. Может, все-таки вернетесь со мной?

     - Мы видели только подветренную сторону, -  возразил  я,  показывая  на

зубья длинной горной гряды, которая выступала над островом  наподобие  спины

исполинского ящера. - А как восточное побережье?

     Брандер и Теодор вместе с гидом поспешили объяснить, что ни одна  шхуна

не подходила еще к восточному берегу.  Там  нет  якорных  стоянок,  даже  на

шлюпке не высадишься. Последняя попытка кончилась тем, что  шлюпку  разбило.

Могучий океанский накат всей мощью обрушивается на восточный  берег,  пройдя

на запад без помех шесть тысяч километров от Южной  Америки.  И  вообще  там

голо и безлюдно. Населявшие в прошлом ту сторону племена вымерли, и никто не

ходит туда через горы заготавливать копру.

     Я еще раз посмотрел на приветливую зеленую долину,  на  горы  над  ней.

Захочется на восточное побережье - сами потом как-нибудь переберемся...

     Ладно, высаживаемся в Омоа. Шлюпка спустилась на воду, мы простились  с

нашими попутчиками.  Брандер  в  последний  раз  попробовал  отговорить  нас

оставаться на Маркизах. И обещал забрать нас следующим рейсом,  может  быть,

через несколько месяцев, может быть, через  год.  Волны  покачивали  шлюпку,

вторгаясь в открытый залив  отголоском  грозного  прибоя,  который  с  ревом

разбивался о темные скалы южного мыса. Гребцы-крепыши навалились на весла, и

волны понесли нас прямо к влажной гальке. Четверо  полинезийцев  прыгнули  в

воду и ухватились за борта шлюпки, чтобы не дать откату увлечь ее за  собой;

еще четверо помогли нам выбраться вброд на берег  с  нашим  багажом.  Шлюпка

едва не опрокинулась, и не успели мы опомниться, как  восьмерка  провожающих

снова дружно взялась за весла, спеша вернуться на "Тереору".

     Так в несколько минут многолетняя  мечта  стала  реальностью.  Придя  в

себя, мы проводили глазами "Тереору", которая подняла паруса и вышла в море.

Маленькая двухмачтовая шхуна быстро превратилась в точку и затерялась  среди

венчающих океанские валы барашков.

     Стоим на гальке на незнакомом берегу, рядом лежат  наши  вещи.  В  двух

больших чемоданах - свадебное платье Лив, мой костюм и всякие наряды,  какие

полагается брать с  собой  пассажирам  первого  класса  в  долгое  свадебное

путешествие. Все это нам теперь ни к чему. В нескольких  ящиках  -  бутылки,

пробирки,  химикалии  для   консервации   зоологических   образцов.   Ничего

съедобного. Я посмотрел на обрамляющие пляж кокосовые пальмы. Орехи. На душе

стало легче. Голод нам не грозит. Я сделал глубокий вдох и перевел взгляд на

Лив. Мы улыбнулись и взялись за чемоданы. Не стоять же здесь вечно.

     Нас согревало солнце, подбодряло пение тропических птиц.  На  песке  за

галечным пляжем  пестрели  в  траве  благоухающие  цветы,  и  нами  овладело

ощущение  счастья  и  большой  романтики.  Вдруг  мы  заметили  людей  среди

деревьев. Много людей. Они смотрели на  нас.  Молча  и  неподвижно.  Одни  в

набедренных повязках, другие в изношенной  европейской  одежде.  Здесь  были

представлены все разновидности полинезийской расы, разные оттенки кожи -  от

медного до темно-коричневого.  Лица  в  большинстве  более  суровые,  чем  у

дружелюбных обитателей Таити  и  атоллов  Туамоту.  Зато  несколько  молодых

женщин и почти все дети показались нам удивительно красивыми.

     Первой, видя наше замешательство, проявила инициативу одна старуха. Она

выкрикнула какие-то слова, сплошные гласные, так что речь ее  звучала  мягче

таитянского диалекта. Я ничего не понял. Только пожал плечами  и  улыбнулся.

Морщинистая бабуля покатилась со  смеху.  Остальные  присоединились  к  ней.

Сопровождаемая соплеменниками, старушка  направилась  к  нам.  С  испугом  я

смотрел, как она подходит к  Лив.  Подошла,  облизнула  тонкий  указательный

палец и потерла им щеку моей юной  жены.  Та  онемела  от  неожиданности,  а

старушка посмотрела на свой палец и одобрительно кивнула.

     Позднее выяснилось, что мое лицо у них не вызвало сомнения, а  вот  Лив

они приняли за вырядившуюся и загримированную таитянку.  Почему-то  старушка

считала, что в Европе вовсе нет женщин. Когда к острову подходили с коротким

визитом суда, на берег высаживалось много белых  мужчин  и  ни  одной  белой

вахины. Часто белые мужчины искали себе смуглых девушек на острове, но никто

не помнил случая, чтобы в поисках смуглого мужчины приехала белая женщина.

     Во всей  этой  суматохе  куда-то  пропал  наш  багаж.  Спрашивать  было

неловко, да и не больно-то мы в нем нуждались. И мы спокойно пошли следом за

островитянами, которые провели нас  через  пальмовую  рощу  на  поляну,  где

высился обнесенный каменной  скамьей  огромный  баньян.  Кругом  раскинулись

хижины, а ближе всего к баньяну стоял крытый  железом  большой  дощатый  дом

того самого типа, к которому мы уже успели проникнуться острым  отвращением.

Молодой  и  несколько   робкий   человек   европейского   вида,   говоривший

по-французски, встретил нас у входа, пригласил войти в дом, и мы увидели  на

полу наш багаж. Встречавшие нас на берегу  островитяне  молча  сгрудились  у

открытой двери.

     Приветливый хозяин был довольно скуп на слова, будь то французские  или

полинезийские, но все же удовлетворил наше любопытство и рассказал, что  его

зовут Вилли Греле, он сын европейца, родился  и  вырос  здесь,  на  острове.

Отец, швейцарец, женился на местной девушке. Единственным  другом  отца  был

Поль Гоген, да и то они виделись очень редко,  потому  что  жили  на  разных

островах. Вилли производил впечатление нелюдимого и одинокого  человека,  он

явно смотрел чуть свысока на жителей деревни,  которые  почитали  и  уважали

его. Как мы потом смогли убедиться, он был предельно честным человеком, хотя

любил деньги и не упускал случая пополнить свои сбережения. Его  можно  было

назвать богатым, вот только не на что тратить богатство.  Между  сваями,  на

которые опиралось бунгало, Вилли устроил своего рода лавку, где  островитяне

могли выменять разные товары за копру; похоже было, что вся продукция  копры

таким образом собиралась в его руках. Скромный ассортимент лавки Вилли Греле

включал небольшой запас муки, риса, сахара, спичек и маек. Сверх  этого  его

бунгало ничем особенным не могло похвастать, да и лавка  открывалась  только

на закате, когда Вилли возвращался со своей собственной плантации  кокосовых

пальм. Помимо работы у него была  одна  страсть  -  охота.  Охотился  он  на

бродивший по лесам и горам одичавший скот, а поэтому знал остров лучше,  чем

кто-либо другой.

     За день солнце до того накалило железную крышу, что о сне нечего было и

думать. В открытых дверях теснились смуглые зрители, другие плющили  широкие

носы об оконное стекло, да и  Вилли  явно  не  спешил  ложиться.  Далеко  за

полночь просидели мы втроем вокруг  его  керосиновой  лампы,  обсуждая  наши

планы. В глазах хозяина мы явно были самыми странными из  всех  посетителей,

которые когда-либо сходили на берег острова, но к нашему замыслу он  отнесся

с пониманием. По его словам, мы могли найти желаемое в верхней части долины,

в глубине острова: туда редко заходят  островитяне,  и  лес  давно  поглотил

заброшенные сады предков.

     Часть ночи ушла у нас на  то,  чтобы  составить  словарик.  При  первой

встрече на берегу мы обошлись улыбками  и  смехом,  но,  чтобы  продвинуться

дальше, надо  было  знать  хотя  бы  несколько  слов.  У  меня  был  заранее

подготовлен длинный список самых нужных слов на норвежском языке,  теперь  я

перевел  его  на  французский,  а  Вилли  -  на  полинезийский.  Отличие  от

таитянского диалекта бросилось в глаза с первой же фразы. На  Таити  "добрый

день" - "иа ора на", здесь же говорили "каоха". Местная речь не  изобиловала

согласными, и нам нелегко было различать слова:

 

                      нет - аоэ            они   - ауа

                      я   - оао            два   - эуа

                      ты -  оэ             кто   - оаи

                      он -  она            дождь - э_у_а

 

     Или такие названия, как Оау и Уиа. "Хорошо" - панхаканахау,  "плохо"  -

аоэхаканахау. Полинезийский язык  назывался  словом,  которое  в  буквальном

переводе означало "человечий язык",  -  пережиток  той  давней  поры,  когда

предки принимали белых пришельцев за богов.

     Полинезийские слова продолжали звучать в моих ушах вместе  с  комариным

писком, когда мы улеглись  спать  под  защитой  большого  полога.  С  берега

доносились мерные громовые раскаты, прибой напоминал нам, что  мы  находимся

на уединенном южноморском острове вдалеке от нашего собственного мира.

     Когда господь изгнал Адама и Еву из  Эдема,  они,  наверно,  испытывали

чувства, прямо противоположные тем,  которые  обуревали  нас,  когда  мы  на

рассвете следующего дня  отправились  вверх  по  зеленой  долине  Омоа.  Они

покинули рай, мы вступили в него. Вместе с маркизской кукушкой другие  яркие

тропические птицы устроили утренний концерт.  Насыщенный  лесными  ароматами

сам воздух казался зеленым. Что бы ни ожидало нас впереди, в эти  минуты  мы

словно вступили в цветущий потерянный рай. Никаких оград, никаких стражей  -

приходи и владей. Это был словно дивный сон.

     Старая королевская тропа вела нас в  глубь  острова.  Деревня  осталась

позади. Устремленный к небу красный  зубчатый  гребень  в  верховьях  долины

пропал из  виду,  как  только  полог  леса  сомкнулся  у  нас  над  головой.

Напоминающие огромный папоротник молодые  кокосовые  пальмы  уступили  место

могучим деревьям с бородатыми от  висячих  лиан  и  паразитирующих  растений

мшистыми ветвями. Лишь кое-где солнечные зайчики пробивались  сквозь  листву

верхнего яруса, которая  кишела  пищащими,  кричащими,  скрипящими  тварями.

Жизнь била ключом, хотя наши глаза видели только порхающих пичуг  и  бабочек

да  улепетывающих  с  тропы  ящериц  и  жуков.  Нам  не  терпелось  поскорее

углубиться в  густые,  всепоглощающие  дебри,  уйти  подальше  от  всяческих

болезней, вызванных полным пренебрежением гигиеной.

     Выходя из деревни, мы  помахали  ее  жителям.  Они  помахали  в  ответ,

крикнули "каоха" и что-то еще, непонятное.

     - Добрый день, - отозвались мы на их языке. -  Хорошо,  хорошо,  добрый

день.

     И все вместе засмеялись. Несмотря на болезни,  островитяне  производили

впечатление веселых и довольных людей, а ведь  некоторые  из  них  с  трудом

передвигали толстые, как бревно, ноги. Слоновая болезнь проникла на  остров,

когда белые, сами того не зная, завезли комаров.

     Последними нам помахали несколько женщин. Не раздеваясь, они  вошли  по

пояс в мутную реку и мылись, между тем как другие ниже по  течению  набирали

питьевую воду в калебасы.  Такие  понятия,  как  гигиена  и  инфекция,  были

незнакомы жителям Фату-Хивы.

     Выше деревни вода в  реке  была  совершенно  чистая,  без  мути.  Тропа

следовала вдоль берега, местами пересекая гладкий камень, местами  вгрызаясь

в ржаво-коричневую почву. Поначалу широкая, расчищенная  от  наступающей  со

всех сторон зелени, она дальше заметно сужалась, и нам все чаще  приходилось

пускать в ход длинный мачете. Вилли послал с нами проводником своего  родича

Иоане, который обещал показать хорошее место - площадку, где  жил  последний

король острова {2}.

     Прапрабабка Иоане  была  последней  королевой  перед  тем,  как  остров

аннексировали французы. По ее линии Иоане унаследовал ту часть острова, куда

мы теперь направлялись. Вилли рассказал нам, что, хотя в глубине долины  все

жители вымерли, на острове не найдется клочка,  который  не  принадлежал  бы

кому-нибудь из фатухивцев.  Земля  поделена  между  родами  и  переходит  из

поколения в поколение, и, каким бы  запущенным  ни  выглядел  тот  или  иной

участок леса, худо будет тому, кто возьмет хоть один банан на  чужой  земле.

Увидят - о краже тотчас станет известно деревенскому старосте.

     Там, где речка сузилась в стремительный ручей, тропа и  вовсе  пропала.

Мы простились с ручьем, пересекли груды камней и полезли  вверх  по  склону,

продираясь сквозь густой подлесок между исполинскими деревьями.  В  зарослях

тут и там  укрылись  поросшие  мхом  следы  каменной  кладки.  Искусственные

террасы... И всюду было видно, как  упорно  сопротивляются  садовые  деревья

наступающим лесным  великанам.  Стены  из  многотонных  глыб  были  взломаны

искривленными  корнями,  питавшими  стволы  такой  толщины,  что  втроем  не

обхватить.

     Наконец Иоане остановился. Из-под мшистых камней перед нами  пробивался

чистый, холодный родник; рядом простерлась мощеная площадка, покрытая  такой

густой и высокой порослью, что не только долину, но вообще кругом ничего  не

было видно. Королевская терраса, здесь жила последняя королева. Не  очень-то

приветливое место, но мы разглядели в чаще стволы кокосовых пальм и хлебного

дерева, огромные листья  банана  и  на  редкость  большое  лимонное  дерево,

которому множество золотистых плодов  придавало  сходство  с  рождественской

елкой.

     Если это место было облюбовано королевским родом,  вряд  ли  мы  найдем

что-нибудь лучше! Мы дали понять  Иоане,  что  останемся  здесь;  он  весело

попрощался и исчез в дебрях. С Вилли у нас было договорено, что мы  арендуем

принадлежащую Иоане часть долины, с правом  расчищать  и  строить,  а  также

собирать все потребные нам  фрукты  и  орехи.  Плата  невысокая  -  столько,

сколько в Европе стоил чемодан. Сверх того, мы уплатили налог старосте, тоже

сущие пустяки.

     Для  первой  ночевки  мы  захватили  маленькую  палатку,  нечто   вроде

просторного мешка с молнией, и еще до захода  солнца  я  расчистил  для  нее

площадку под сплошным  лиственным  пологом.  Когда  спустилась  ночь,  мы  в

последний раз воспользовались  спичками.  Будем  беречь  угли,  присыпая  их

золой, а если потухнут, разведем огонь трением, используя  ветки  гибискуса.

На ужин Лив испекла несколько  бананов  феи  и  -  впервые  -  хлебный  плод

величиной с детскую голову. Счастливые, как дети, мы  заползли  в  маленькую

палатку. В этом раю не было даже змея, если не считать комаров.

     В палатке чувствуешь себя почти как под открытым небом.  Когда  природа

отделена от тебя лишь тонким полотнищем, слышишь малейшие звуки, особенно  в

новом, незнакомом лесу.  За  ночь  мы  кое-что  узнали  о  природе,  которой

предстояло стать нашим домом. Правда, мы далеко не все понимали. Что  это  с

такими жуткими звуками прыгает по полотнищу? То квакает, точно  лягушка,  то

скрипит, будто старая дверь. Кто-то копошился  в  камнях  поблизости.  Дикая

свинья? Выше в долине словно филин ухает... А у  самой  нашей  террасы  явно

мяукал кот.

     Внезапно мы услышали приближающиеся шаги.  Шорох  сухой  листвы,  хруст

ломаемых сучков...  И  тишина.  Долго  стояла  тишина.  Снова  шаги,  кто-то

подкрался вплотную к палатке... И опять мертвая тишина, а мы лежим и слушаем

с бешено колотящимся сердцем.

     Кому это  понадобилось  подкрадываться  среди  ночи?  Нам  представился

островитянин с распухшими ногами: стоит над палаткой  и  держит  в  поднятых

руках острогу или здоровенный камень. У местных жителей нет оснований любить

белого человека, который навлек на их  голову  лютые  болезни.  Если  верить

старой энциклопедии, эти невежественные  островитяне  до  недавнего  времени

занимались людоедством. Исчезнем с лица земли -  и  никто  не  узнает,  как,

когда и где это произошло {3}.

     Главное, не позволить застать себя врасплох... Бесшумно  поднявшись  на

колени, я с диким  воплем  выскочил  наружу.  А  там,  ошалело  таращась  на

палатку, стоял одичавший белый пес. Мой маневр поверг его в такой ужас,  что

бедняга стрелой метнулся в заросли и побежал вниз по склону. Больше  мы  его

никогда не видели.

     Однако и после этого для нас не наступил покой.

     Шелест ночного ветерка заглушал доносившиеся с разных  сторон  ружейные

выстрелы, по большей части издалека, но некоторые совсем близко.  Странно...

На этом острове ни у кого, кроме Вилли Греле, не  может  быть  ружья.  Да  и

разве в дебрях среди ночи что-нибудь разглядишь? Мы выбрались из  палатки  и

прислушались. В просветах в листве мерцали  звездочки.  Вдруг  совсем  рядом

что-то  громко  ударилось  о  землю;  звук  как  от   настоящего   выстрела.

Подкатилось ко мне, и я увидел большой, тяжелый  кокосовый  орех,  формой  и

величиной напоминающий мяч для регби.  Скорлупа  одета  в  толстую  защитную

кожуру, которая не дает ореху расколоться при падении с высоченной пальмовой

кроны. Кокосовые пальмы на Маркизах достигают весьма внушительного роста, их

солнцелюбивые кроны торчат выше лесного полога. И когда там, в высоте, ветер

принимался качать пальмовые листья, тяжелые от сока зрелые орехи срывались и

падали на землю со стуком, который глухо отдавался в ночной тишине. Как  раз

над нами вздымалась к звездам высоченная пальма, за нее была привязана  одна

из  растяжек  нашей  палатки.  Мы  поспешили  перенести  палатку  на   более

безопасное место. Упади с эой пальмы орех, он прорвал бы полотнище и  пришиб

нас не  хуже  бомбы.  Кое-как  я  расчистил  в  темноте  другой  клочок,  мы

расстелили палатку на земле и забрались в нее, даже не растягивая,  лишь  бы

защищала от комарья.

     Когда над горой Тауауохо поднялось солнце, ни один луч не просочился на

нашу площадку. И лесная чаща не  пропускала  даже  самого  слабого  ветерка,

который разогнал бы назойливых комаров. Мы решили расчистить всю  террасу  и

соорудить хижину, просторную и достаточно прочную,  чтобы  в  нее  не  могли

забраться лесные звери.

     На завтрак я принес гроздь бананов, таких спелых, что мушки уже  успели

их отведать. Подойдя к палатке, я увидел, что  Лив  трясет  большое  дерево,

увешанное плодами, напоминавшими лесной орех.  Вода  в  Королевском  роднике

была чистая, холодная и удивительно вкусная, не то что в  водопроводе  дома.

От радости душа пела не хуже щебечущих кругом  пичуг,  и  нам  не  терпелось

приступить к работе.

     После  завтрака  я  взял  мачете  и  принялся,  будто  саблей,   косить

окружающую зелень. Острое лезвие с  одного  удара  рассекало  сочные  стебли

бананов, точно луковицу; даже твердая древесина хлебного дерева не могла ему

противостоять. Знакомые  плодовые  деревья  падали  на  землю  вперемежку  с

неведомыми нам местными видами. Я чувствовал себя так, словно расправлялся с

соседским садом. Лив вырывала  руками  дикую  ваниль,  папоротник,  кофейные

кусты, потом ухватилась за некое подобие увешанной картофелинами веревки. По

мере того как расширялся просвет в зеленом пологе над  нами  и  расступались

окружающие кусты, сверху прорывалось все  больше  солнечных  лучей,  освещая

старинные мощные стены, сложенные не одним поколением прилежных  строителей.

А там и ветерок подул. Мы очистили от ила и гнили лужицу рядом  с  палаткой,

вбили в землю кусок бамбука с  руку  толщиной,  и  вода  Королевского  ручья

наполнила небольшой каменный бассейн.

     Затем наступил черед деревьев на нижней террасе, и постепенно  открылся

чудесный  вид  на  долину  с  пальмами   и   тропическими   исполинами,   на

противоположный  склон  с  отвесными  обрывами  и  красными  зубцами.  Прямо

напротив на красном фоне у самого  гребня  двигались  белые  точки.  Козы...

Одичавшие домашние животные, как и все млекопитающие на этих  островах.  Над

зеленым пологом  у  подножия  скал  торчали  поросшие  тростником  и  желтым

бамбуком круглые бугры. Направо на много километров вниз уходила долина,  но

деревушка и море были закрыты лесной чащобой.

     То  и  дело  нам  попадались  старые  предметы  обихода.  Разного  вида

великолепно  отшлифованные  каменные  топоры  из  плотной,  тяжелой  породы.

Каменная ступа, напоминающая колокол, такой  совершенной  формы  и  отделки,

словно ее обрабатывали на станке.  Пятнистые  раковины  каури  со  срезанной

макушкой, служившие терками для  овощей.  Зубчатые  пластины  из  жемчужниц,

которыми измельчали ядро кокосового  ореха.  Круглые  камни,  игравшие  роль

молотков. И даже великолепная, хотя и потрескавшаяся от времени,  деревянная

миска. Кое-что из этого пригодилось и нам.  Мы  расчистили  большое  удобное

каменное кресло, с которого, возможно, сам король  обозревал  свою  террасу.

Растущие  пальмы  взломали  длинную  скамью,  обложенную  плоскими  гладкими

камнями. Что могли, мы  отремонтировали  и  постарались  сохранить  возможно

больше полезных и декоративных растений, в том числе чудесный куст, усеянный

землянично-красными цветками.

     За три дня упорного труда мы в основном управились с расчисткой,  после

чего принялись заготавливать ветки и пальмовые листья для  строительства.  В

это время на тропе появился Иоане, неся два чемодана, которые мы оставили  в

деревне. Нарочно оставили, ведь в них не было ничего нужного нам теперь.  Мы

попытались объяснить Иоане, что чемоданы должны храниться у  Вилли.  Он  дал

нам понять  жестами  и  словами,  что  Вилли  опасается  воров,  и  попросил

разрешения посмотреть, что лежит в чемоданах. До чего же он удивился,  когда

увидел, что у людей, которые ходят босиком и в одних пареу, есть и  костюмы,

и длинные  платья,  туфли  разных  цветов,  белые  рубашки,  пижамы,  белье,

галстуки, бритвенный прибор, пудреница. Иоане  поспешил  заверить  нас,  что

готов немедленно нести чемоданы обратно  в  деревню.  На  всякий  случай  мы

оставили их у себя, а пока убрали в палатку.

     Между тем у Иоане пропало желание  уходить.  Он  дал  нам  понять,  что

задуманная нами лачуга сопреет и развалится, нас зальет дождь, будут топтать

дикие  лошади,  искусают  всякие  ползучие  твари.   Обуреваемый   внезапным

стремлением помогать нам, он повел меня вверх по склону в  бамбуковую  рощу.

Здесь бамбук был толщиной с мою ногу, стволы  его  вздымались  вверх,  будто

соединенные между  собой  водопроводные  трубы,  и  венчались  султанами  из

длинных узких листьев, развевающихся наподобие пушистых  страусовых  перьев.

Одного сильного удара мачете было достаточно, чтобы перерубить полый зеленый

ствол, но срубленный бамбук не валился на бок, как  обычно  валится  дерево.

Острый, как долото, косой срез копьем  впивался  в  землю;  только  поспевай

убирать руки и ноги, если не хочешь, чтоб их проткнуло насквозь. И когда  мы

с Иоане, нагрузившись связками бамбука, вернулись на каменную террасу,  одно

предплечье у меня было обернуто листьями, из-под которых сочилась кровь.

     Лив успела собрать целую кучу спелых апельсинов, а Иоане, хотя  он  был

далеко не молод, мигом  влез  на  огромное  хлебное  дерево,  откуда  совсем

по-обезьяньи перебрался на высоченную кокосовую пальму. Я даже  со  здоровой

рукой не смог бы повторить этот трюк. Вручив нам  свою  добычу,  он  знаками

объяснил, что ему пора идти, солнце спустилось совсем низко.

     Нам был  симпатичен  этот  босоногий  старый  плут  в  белых  шортах  и

элегантной соломенной шляпе, который всячески  убеждал  нас,  что  и  впрямь

является потомком последней королевы. Мы понимали  далеко  не  все,  что  он

говорил, но это не мешало Иоане смеяться и улыбаться,  и  его  смуглое  лицо

бороздили сотни лукавых морщинок.

     На другой день, едва рассвело, он явился снова, на этот  раз  вместе  с

женой и еще четырьмя островитянами. Они принесли нам  ананасов  и  вызвались

показать, как надо строить бамбуковую хижину. Но  сперва  всем  им,  включая

Иоане,  хотелось  посмотреть  наши  сокровища.  Начали  с   палатки,   этого

удивительного   свертка   материи,   который   мгновенно    превращался    в

водонепроницаемую хижину. Словно на волшебство глядели они, как я застегивал

и расстегивал замок-молнию. Затем Иоане настоял на  том,  чтобы  мы  открыли

чемоданы. Восхищению зрителей не было предела,  ведь  для  них  внешний  мир

олицетворяла только торговая шхуна с ее грузом. До сих пор они видели  доски

и  кровельное  железо,  тушенку  и  консервированную   рыбу,   эмалированные

кастрюли, спички да трусы. И наши друзья  кричали  от  восторга,  поднося  к

глазам бинокль, который "передвигал горы". Портативный  микроскоп  превратил

насосавшегося  крови  комара  в  чудовище,  при  виде  которого  жена  Иоане

завизжала от страха. А зеркало для бритья увеличивало  и  без  того  широкие

носы, и островитяне покатывались со  смеху,  разглядывая  свое  отражение  и

делая причудливые гримасы. Однако сильнее всего очаровали Иоане мои наручные

часы. Правда, он не умел определять по ним время, но я понял по его  жестам,

что ему хотелось бы  получить  что-нибудь  в  этом  роде,  только  размерами

побольше. И он долго  рылся  в  наших  чемоданах  в  тщетной  надежде  найти

желаемое.

     Позже мы узнали, в чем дело: в бунгало Вилли на  стене  висели  большие

часы, на которые заглядывались все островитяне. Привези мы  с  собой  такие,

могли бы получить за них на Фату-Хиве целое королевство.

     Отдохнув после  утомительного  развлечения,  островитяне  приступили  к

работе. У них были мачете в  самодельных  кожаных  ножнах;  двое  влезли  на

кокосовые пальмы,  и  вниз  полетели  перистые  листья  трех-четырехметровой

длины. Длинный черешок листа разрезали вдоль, и женщины, сидя на  корточках,

сплетали половины между собой. На остов дома пошли  жерди,  связанные  лубом

гибискуса, а сплетенные листья уложили сверху, словно черепицу.  Сантиметрах

в тридцати над землей укрепили пол из жердей; настил  сделали  из  мастерски

выполненной  плетенки,  на  которую  пошли  волокна  расщепленного   камнями

бамбука. Закончив крышу и пол, строители сплели из того же бамбука  стены  -

две квадратные и две продолговатые.  Готовые  секции  подняли,  привязали  к

остову, и вышла уютная однокомнатная хижина примерно два  на  четыре  метра.

Посреди стен вырезали прямоугольные отверстия, а вырезанные  куски  укрепили

на лубяных петлях; получились дверь и два окна.

     Пока продолжалось строительство, произошел один случай, после  которого

островитяне стали относиться к нам с еще большим  почтением.  Я  только  что

поймал редкостного кузнечика, посадил его в пробирку и намочил ватку эфиром,

чтобы  законсервировать  зоологическое  сокровище;  в  это  время  на  тропе

показался тощий долговязый островитянин. Голова его склонилась на плечо  под

тяжестью флюса,  какого  мне  еще  никогда  не  доводилось  видеть.  Бедняга

выглядел так потешно, что его товарищи,  забыв  про  работу,  покатились  со

смеху. Жалобным голосом он обратился ко мне за помощью,  и  все  с  надеждой

уставились на меня.

     "Эфир", - подумал  я.  Сам  я  никогда  не  страдал  зубной  болью,  но

бутылочка в моих руках напомнила мне,  что  от  этого  недуга  есть  простое

средство. Обильно смочив ватку, и положил ее на гнилые зубы  страдальца.  Он

криво усмехнулся, пожевал... Потом вдруг закачался и заморгал глазами.

     - Дыши носом! - крикнул я по-норвежски и помог ему закрыть рот.

     Казалось, мой пациент вот-вот  рухнет  на  землю.  Восхищенные  зрители

замерли. Может быть, я  перестарался?  Хотя  я  стоял  в  одной  набедренной

повязке, у меня было такое чувство, словно шею  сжал  тесный  воротничок.  Я

поднял руку, чтобы расстегнуть его, и Лив  поняла,  что  мне  самому  дурно.

Кривая усмешка, бедняги сменилась блаженной улыбкой, я  совсем  испугался  и

завопил:

     - Выплюнь!

     Он послушался, потом шумно задышал, распространяя  вокруг  пары  эфира,

словно дракон какой-нибудь. Видя, что пациент приходит в себя, я усадил  его

в каменное кресло и повторил  процедуру.  Лечение  помогло,  и  впоследствии

долговязый Тиоти стал нашим вернейшим другом.

     На какое-то время мы как бы превратились в шаманов.  Гости  из  деревни

несли  нам  свинину  и  кур.  В  теплом  дождевом  лесу  мясо  хранить  было

невозможно,  так  что  изобилие  приношений  породило  настоящую   проблему.

Отказаться от подарка нельзя, делиться - не с кем. И чтобы  нам  не  докучал

запах тухлого мяса, мы уносили излишки подальше от  хижины  и  закапывали  в

землю. Надо же было мне так основательно напугать злополучного пса,  что  он

больше не отваживался приблизиться к нашей террасе!

     Пока шло строительство, мы воспользовались случаем пополнить свой запас

полинезийских слов. Внизу, в деревне, Вилли в  первый  же  день  предупредил

нас, что Маркизы -  часть  Французской  Океании  и  если  мы  кого-то  будем

нанимать, то плата не должна превышать установленной на Таити цифры  -  17,6

франка в  день.  На  маркизском  диалекте  семнадцать  с  половиной  франков

обозначались одним словом "этоутемониэуатевасодисо". Это мудреное слово наши

строители произносили с радостной улыбкой каждый вечер перед тем,  как  уйти

по тропе вниз, домой. Но одно - слова, совсем другое -  дело.  Когда  пришла

пора рассчитываться, островитяне  дали  понять,  что  предпочли  бы  деньгам

костюм, не говоря уже об удивительном бинокле.

     Строительство затянулось на  много  дней:  надо  было  воздать  должное

приносимым из деревни съестным припасам, а после доброго пира тянуло поспать

под лесным  пологом.  А  тут  еще  такой  неувядаемый  аттракцион  -  осмотр

содержимого чемоданов... Все же бригада Иоане  наконец  завершила  работы  и

удалилась. А с ней удалились и наши чемоданы со всем содержимым.  Мы  отдали

свадебное платье и все такое прочее, оставив себе лишь палатку, два пледа да

еще кое-какие самые необходимые предметы на тот  случай,  если  когда-нибудь

вздумаем отправиться в долгое путешествие обратно, к нашей цивилизации.

     Одно меня огорчало: Иоане ухитрился выпросить  наручные  часы.  Сколько

лет предвкушал я тот день,  когда,  обосновавшись  в  собственной  хижине  в

дебрях, положу часы на камень и  прихлопну  их  сверху  хорошим  булыжником,

чтобы  осколки  и  колесики  полетели  во  все  стороны.   Это   зрелище   и

сопутствующие  ему  звуки  должны   были   стать   символической   фанфарой,

знаменующей великий миг воссоединения с природой.

     Я говорил  себе,  что  человек  -  раб  маленького  механизма,  который

отмеряет время и твердит: пора делать то-то и то-то, торопись, не мешкай.  В

нашем мире я только и слышал: время -  деньги.  У  островитян  времени  было

сколько угодно. Значит, они - богачи. И  они  обходились  без  часов.  А  мы

прикованы к часам, которые похищают у нас время. Я не мог простить  Иоане  и

себе, что позволил ему спасти часики от расправы, что моя заветная мечта так

и не исполнилась. Я сказал себе, я говорил другим, я даже эту книгу начал со

слов о том, что разбил часы. Это неправда. Часики достались Иоане. Но он  их

вскрыл и так основательно покопался в механизме,  что  они  никак  не  могли

похищать у него время.

     В тот день, когда  наши  друзья  из  деревни  завершили  строительство,

получили расчет и ушли, для нас началась новая жизнь. В долине царил  мир  и

покой. Мы убрали палатку и вселились в новую, зеленую обитель. Больше  никто

не носил нам еду, так что  пришлось  самим  заняться  снабжением  и  строить

кухню. Я взял мачете, срубил четыре прямых гибискусовых жерди и  вбил  их  в

землю рядом с хижиной. Сверху примостил плетенку  из  пальмовых  листьев,  и

этот  навес  стал  нашей  кухней  с  выложенной  камнем  земляной  печью  на

полинезийский лад.

     Обставить хижину было несложно. Иоане уже смастерил  нары  вдоль  одной

короткой стены, причем когда я,  измерив  все  рулеткой,  опустил  задранное

вверх изножье, он снова поднял его: глазомер вернее! Правда, это не помешало

ему потом выпросить у меня и рулетку. Уж очень забавно лента убегала в  свой

"домик", когда он нажимал кнопку.  Лежать  на  бугристых  нарах  из  круглых

жердей было примерно так же удобно, как на бильярдных шарах, и мы  настелили

толстый матрац из банановых  листьев.  Связав  лубом  палки,  я  сделал  две

табуретки, стол (столешницей служила бамбуковая плетенка) и маленькую полку.

Весь прочий инвентарь тоже был в стиле Робинзона  Крузо.  Тарелками  служили

большие жемчужницы, которые отсвечивали на солнце всеми цветами радуги. Роль

чашек исполняли скорлупы кокосовых орехов на кольцах из бамбука. (Если снять

с ореха защитную кожуру и постучать острым камнем по средней линии, скорлупа

распадается на две аккуратные половинки, будто распиленная.) Для стаканов  я

использовал  колена  зрелого,  золотистого  бамбука;  из  того  же  твердого

материала сделал ложки  и  черпаки.  Воду  мы  носили  в  бутылочной  тыкве,

вычищенной  изнутри  и  высушенной  над  слабым   огнем.   Из   оставленного

островитянами куска коровьей шкуры я сшил длинные ножны для  своего  мачете,

да еще хватило на прочные петли для двери  и  ставней,  потому  что  лубяные

петли  быстро  высыхали  и  рвались.  С  пледами  мы  не  расстались:  после

тропического дня ночи казались нам достаточно прохладными.

     Трудно представить себе резиденцию лучше  той,  которую  мы  заняли  на

королевской  террасе.  Поселите  в  такую  обитель  издерганного   стрессами

человека - отдохнет и душой, и телом.  Простой  и  гармоничный  образ  жизни

помогал отвлечься от всяческих проблем; бамбуковые  стены  снимали  малейший

намек на нервное  напряжение.  Красивая  зеленая  плетенка  становилась  все

живописнее по мере того, как бамбук дозревал и на зелени пламенели все новые

золотисто-желтые полоски и пятна, создавая  впечатление  ожившего  гобелена.

Одновременно и крыша из пальмовых листьев  стала  менять  свой  ярко-зеленый

цвет на красновато-коричневые оттенки. А распахнешь бамбуковые ставни  -  за

окном, будто королевский сад, простирается вся верхняя часть долины Омоа.

     Время обрело совсем другое измерение  теперь,  когда  никакие  часы  не

рубили его на секунды и минуты; на смену часам пришли солнце, птичий  щебет,

наш собственный аппетит. То ли отсутствие часов сказывалось, а  может  быть,

тот факт, что мы жили насыщенной жизнью в совершенно новой  для  нас  среде,

где требовалось постоянно быть начеку, чтобы  не  споткнуться,  не  порезать

ногу, не подставить голову под падающий сверху кокосовый орех, -  во  всяком

случае нам некогда было скучать, и каждый день был так богат  впечатлениями,

что  недели  казались  месяцами.  Вспоминая  теперь  год,   проведенный   на

Фату-Хиве, я готов по содержательности приравнять  его  к  двадцати  обычным

годам.

     День начинался  с  того,  что  красочная,  словно  попугай,  маркизская

кукушка звонкими трубными звуками будила дремлющий лес.  Тотчас  все  прочие

лесные птицы одна за другой включались  в  ликующий  хор,  в  разных  концах

долины звучали разные мелодии, каждый исполнитель  по-своему  толковал  тему

любви. Просыпаешься веселый, счастливый и  наслаждаешься  чудесным  утренним

концертом, который начинался, как оперная увертюра перед открытием занавеса,

  набирал  силу  вместе  с  рассветом  медленно,  постепенно,  чтобы  наше

пробуждение не было слишком резким. Сквозь  бамбуковые  ставни  просачивался

дневной  свет,  сопровождаемый  последними  порывами   прохладного   ночного

ветерка. В ту самую минуту, когда свет достигал полной  силы,  пронизывающий

холодок сменялся приятным теплом. А как не залюбоваться темными зубцами  над

противоположным склоном: кругом царит сумрак, а они  розовеют,  розовеют,  и

вот зарделись петушиным гребнем в солнечных  лучах.  Звучание  лесного  хора

достигало полного крещендо, причем  многих  птиц  явно  притягивала  лужайка

вокруг нашей хижины, где на земле легче было разглядеть личинок  и  мурашей.

Голубая с желтыми и зелеными пятнышками кукушка предпочитала  густую  листву

могучего хлебного дерева перед нашими окнами,  а  пальмы  кишели  крохотными

порхающими певцами, многие из которых были похожи на канареек.

     Лучшее время суток - этот первый утренний час, когда солнечные  зайчики

бегали  по  золотистой  бамбуковой  плетенке.  Природа  особенно   бодра   и

безмятежна, и мы - ее частица. По мере того как солнце поднималось к зениту,

щедро поливая своими лучами тропические дебри, все живое словно  погружалось

в дрему. Но зной не становился  нестерпимым,  потому  что  вечный  пассат  с

востока уносил восходящий поток тепла и проветривал остров. Не жара  умеряла

нашу подвижность к полудню, а скорее атмосферное давление  отнимало  излишки

энергии. Мы не страдали от жары в долине Омоа.

     К тому времени, когда кончался утренний концерт, мы уже были на  ногах,

на берегу прохладного источника.  Часто  мы  заставали  там  очень  славного

дикого кота, отпрыска домашних кошек, и он быстро привык к нашему  обществу.

Заберешься в воду и словно прозреваешь: с глаз спадает  пелена,  все  вокруг

преображается, становясь восхитительно красивым. Органы восприятия  работали

особенно остро и чутко, мы  все  видели,  обоняли  и  слышали,  точно  дети,

очутившиеся в мире чудес. А речь шла о самых обыденных  мелочах.  Скажем,  о

влаге, которая собиралась на зеленом листе, готовая сорваться с него  каплей

вниз. Поймаешь каплю, и катится по  ладони,  сверкая  драгоценным  камнем  в

лучах утреннего солнца. Мы были богачами,  зачерпывая  полные  пригоршни,  и

сотни маленьких брильянтов сбегали между пальцами, а  из  толщи  горы  текли

новые и новые тысячи.

     Наша ванна была рогом изобилия, сокровища  переливались  из  нее  через

край, образуя искристый ручеек, который бежал в долину, смеясь,  приплясывая

и радуясь встрече  с  солнцем  после  долгого  заточения  в  темных  недрах.

Встряхнешь ветку, и прямо  в  ванну  падают  розовые  цветки  гибискуса.  Мы

направляли их в ручей, и они кружились,  преодолевая  маленькие  порожки  из

скользких камней. Наши  посланцы  морю,  волшебному  котлу,  где  зародилась

жизнь, где возрождается все умершее. Грязь и сгнившие растения,  испражнения

животных и помои из деревни - все это собирала речушка на своем пути к морю.

Но океан - великое очистное сооружение планеты. Как ни  мутна  была  вода  в

устье около деревни, все примеси годились в пищу океанской  флоре  и  фауне.

Все проходило через планктонный фильтр, а солнце вновь поднимало  кристально

чистую влагу к небесам, чтобы она окропила лес,  окропила  нас  и  пополнила

истоки нашего родника.

     До чего хорошо было, выйдя из ванны, ступить на мягкий ил,  шелковистую

глину или согретый солнцем твердый камень. С  того  дня,  как  наши  местные

помощники оставили нас одних, установился  полный  контакт  с  природой.  Мы

воспринимали ее кожей. Чудесный климат позволил нам в. облегчением  сбросить

одежду, которую белые  люди,  жители  холодных  стран,  всячески  навязывали

островитянам и которая прилипала к распаренному солнцем телу, словно  мокрая

бумага. С таким же облегчением сбросили мы  обувь;  и  ведь  здесь,  где  мы

ступали не на педали велосипедов и не на асфальт, а на мокрую глину  или  на

острые камни, ей постоянно требовалась бы починка. Без  обуви  и  одежды  мы

чувствовали себя свободнее и живее. Привычная  к  покровам  кожа  на  первых

порах была очень чувствительной, как у змеи, которая после линьки  вынуждена

прятаться, пока не затвердеет эпителий. Но постепенно лес перестал царапать,

свежие  листья  и  мягкие  ветки  только  гладили  нас.  Как  ни   враждебны

тропические дебри к чужакам, они ласковы к своим, обороняют своих  питомцев.

Мы не чувствовали себя чужаками. Нас радовало прикосновение  ветра,  солнца,

леса вместо вечно  липнущей  к  телу  одежды,  мы  наслаждались,  ступая  на

прохладную траву, на  горячий  песок,  на  продавливающуюся  между  пальцами

жидкую грязь  и  в  лужицу,  где  пальцы  снова  становились  чистыми.  Куда

приятнее, чем ощущать подошвой  одни  только  надоевшие  носки!  Раздетые  и

босые, мы чувствовали себя богачами, ведь наше тело облекала вся  вселенная.

Вместе со всем окружающим мы были частицами единого целого.

     Мы поселились в самой плодородной части  долины  и,  глядя  на  зеленое

изобилие, думали о том, как мудрые  люди  умели  укрощать  дебри.  Здесь  не

покушались на гармонию среды для разбивки  больших  однообразных  плантаций.

Где позволяли место и почва, дикие деревья заменяли более полезными. И  хотя

люди  ушли,  облагороженный  ими  лес  остался  -  остался   не   памятником

истребленному врагу, но монументом труженикам, павшим жертвой теневых сторон

цивилизации. Не борьба с природой сгубила этот народ,  а  стремление  белого

человека навязать ему свою культуру.

     Дети города, мы вряд ли выжили бы в дебрях без наследства, оставленного

нашими предшественниками. Земля терпеливо продолжала производить пищу,  хотя

никто не удобрял и никто не собирал урожай, кроме  диких  животных,  птиц  и

мурашей.

     Позади нашей хижины росли преимущественно высокие  бананы  и  феи.  Без

плодов их сразу и не различишь:  сочные  зеленые  стволы,  словно  цветочные

стебли,  но  в  сечении  шириной  с  тарелку.  Их  венчают  тянущиеся  вверх

широченные,  длинные  листья  вроде  пальмовых.  Но  стебель  феи  у   корня

красноватый, и если на банане гроздь зеленых или  желтых  плодов  свисает  с

макушки, напоминая люстру, то красные плоды  феи  торчат,  будто  звезда  на

рождественской елке.

     Как и говорил Терииероо, драгоценный горный банан феи, который на Таити

можно было найти  лишь  в  труднодоступных  ущельях,  здесь,  на  Фату-Хиве,

окружал нас со всех сторон. Он стал нашим основным и любимым  блюдом.  Сырой

феи несъедобен, но мы пекли его  на  углях  и  макали  в  соус,  выжатый  из

натертого кокосового ореха. Этот жирный соус, напоминающий сливки, был у нас

не только универсальной приправой, но и косметическим средством. Готовили мы

его очень просто: измельчали  орех  зубчатой  ракушкой  и  полученную  массу

отжимали кокосовым волокном. У печеного феи куда  более  изысканный  аромат,

чем у печеного  банана.  А  кокосовый  соус  придавал  желто-зеленой  мякоти

совершенно особенный вкус, который нам  никогда  не  приедался.  Помимо  феи

кругом росли обычные бананы семи разных  сортов  -  от  маленького,  с  яйцо

величиной, вкусом напоминающего землянику, до  огромного,  чуть  не  в  руку

длиной, лошадиного банана. Сваришь  или  испечешь  его  -  получается  нечто

похожее на печеные яблоки.

     Не так уж часто удавалось  нам  найти  спелые  бананы.  Схватишь  рукой

желтый плод, а это всего лишь пустая кожура, как палец от  перчатки.  Мякоть

съедена либо маленькими плодовыми  крысами,  либо  ящерицами,  либо  желтыми

банановыми мушками. Впрочем, плодов всем хватало. Только мы  брали  гроздья,

которые едва начинали желтеть, и подвешивали перед окном на хлебном  дереве,

где они за день-два дозревали на солнце  и  неизмеримо  превосходили  вкусом

покупные бананы в Европе: ведь те собирают за много недель до  естественного

созревания, чтобы они выдержали долгую перевозку.

     Нам объяснили, что незачем лезть за  банановой  гроздью  по  скользкому

зеленому стеблю. Перерубил его сильным  ударом  мачете  -  и  спеши  поймать

гроздь, чтобы не упала и не расквасилась. Казалось бы, варварский способ, но

дело в том, что ни феи,  ни  собственно  бананы  не  плодоносят  дважды.  На

Фату-Хиве новый стебель вырастал из зеленого пенька чуть не  на  глазах.  Из

напоминающего луковицу среза тянется вверх внутреннее кольцо, за ним следуют

остальные, и к концу второй недели пенек превращается в  подобие  цветочного

горшка, над которым торчит побег в рост человека, увенчанный, словно зеленым

знаменем, первым огромным листом. Скорость  роста  определялась  средой:  не

слишком медленно,  но  и  не  чересчур  быстро,  не  преступая  грань  между

естественным и волшебным. Долго  ли  озадачить  человека,  если  растение  и

впрямь будет тянуться вверх у него на глазах! Живой пенек  перекачивал  соки

земли в кольца, они набухали, шли в рост и развешивали бананы высоко  у  нас

над головой. За год на месте  старого  растения  поднимался  новый  великан,

который безмолвно предлагал голодному прохожему гроздь чудесных плодов.

     Почти столь же видное место в нашем повседневном меню занимал кокосовый

орех. Большинство кокосовых пальм около хижины  были  настолько  высокими  и

гибкими, что я и не помышлял о том, чтобы влезть на  них,  но  спелые  орехи

можно собирать на земле. У орехов, пролежавших на земле  две-три  недели,  в

одном конце торчал росток, будто голова страусенка из яйца, а в другом конце

- корешок, который буравил почву в поисках опоры. Ядро  такого  переспевшего

ореха почти все растворено в соке;  получается  похожий  на  мозги  губчатый

белый  мяч,  вполне  съедобный,  но  отличающийся   от   нормального   ореха

сладковатым; вкусом. Даже сердцевина молодой кокосовой пальмы,  напоминающая

огромный хрустящий сельдерей, годится в пищу.

     Большинство пищевых растений плодоносили круглый год. На одной и той же

ветке колючего апельсинового дерева можно было  увидеть  рядом  благоухающие

белые цветки, зеленую завязь и спелые золотистые плоды. Такая же  картина  с

лимонным и лаймовым деревьями. Иное дело - хлебные деревья, они считались  с

временем  года.  Большинство  старых  хлебных   деревьев   были   настоящими

гигантами, не обхватишь и  не  влезешь,  если  нижние  сучья  выше  пределов

досягаемости. Могучую крону составляли листья, похожие  на  дубовые,  только

намного шире, и под  корявыми  ветками  висели  зеленые  плоды  величиной  с

детскую голову. Испечешь такой плод на углях -  и  плотная  шершавая  кожура

лопается, отстает от волокнистой белой мякоти.  Получалось  сытное,  богатое

крахмалом блюдо, по вкусу  нечто  среднее  между  свежим  хлебом  и  молодым

картофелем. Мякоть можно было разламывать пальцами,  как  хлеб,  можно  было

нарезать и жарить в кокосовом соку на плоском камне, можно было  закопать  в

землю на несколько месяцев или на год, дать перебродить и есть  получившееся

пюре.

     Из корнеплодов в лесу самым важным было таро, больше всего  похожее  на

картофель. Раньше  его  выращивали  на  Орошаемых  участках,  а  когда  люди

исчезли, таро продолжало расти на сырой почве ниже ручья. Над каждым корнем,

словно зонт, простирался  большой  сердцевидный  лист;  рядом  росли  другие

листья такой же формы, но еще шире. Под ними можно было спрятаться от дождя,

ими же мы прикрывали тело, если гости из  деревни  заставали  нас  в  разгар

купания.

     Но и этим не исчерпывались богатства  леса.  Грушевидные  плоды  папайи

величиной с дыню. Удивительно вкусные манго чуть больше сливы. Дикий ананас.

Красные карликовые помидоры. Пандан с гроздьями  плодов,  напоминающих  ядро

ореха. Огромные бугристые сине-зеленые плоды тапо-тапо. Большое дерево  было

увешано великолепными плодами, вкусом и видом похожими на землянику,  только

величиной с кочан цветной капусты.

     Мы пили минерализованную воду из прохладного  источника  и  свежий  сок

апельсинов. Пили лимонный сок с мякотью, подслащенный сахарным тростником, и

сок зеленых кокосовых орехов, которые не  без  труда  удавалось  сорвать  на

относительно молодых пальмах на склоне выше хижины. На Таити Фауфау  научила

Лив заваривать чудесный чай из сухих апельсиновых листьев. Сразу за  хижиной

в чаще росли кофейные кусты, и нередко мы заводили речь о том, чтобы собрать

и  прожарить  их  красные   ягоды,   однако   настолько   пристрастились   к

апельсиновому чаю, что руки так и не дошли до сбора кофейных плодов.

     Не только растения пережили своих владельцев. В лесу и на горных  лугах

бродили полчища псов, кошек, лошадей, овец и коз, чьи предки были ввезены на

острова  европейцами,  а   также   длинномордые   косматые   дикие   свиньи,

доставленные самими  полинезийцами.  Маленькие  плодовые  крысы  -  забавные

чистенькие зверьки, любимое блюдо полинезийцев,  привезших  их  с  собой  на

лодках, - лазили по деревьям  перед  нашими  окнами  и  воровали  апельсины.

Точнее, спасали их от нас, двуногих воров. Если не  считать  птиц  и  китов,

этим исчерпывался  перечень  теплокровных  животных,  которые  добрались  до

здешних островов. Не было даже летучих мышей. Кстати, и змей не было.

     По утрам далеко вверху в долине раздавалось кукареканье. Еще до прихода

европейцев на большинстве полинезийских островов держали кур.  На  Фату-Хиве

после смерти владельцев они часто уходили в лес и дичали. Иоане поделился  с

нами курами, но у нас не было для них загона, а обрезать  им  крылья  мы  не

стали - попадут в лапы диким кошкам. И летали они себе на воле, словно дикие

гуси, спали на высоких деревьях и  спускались  только  поклевать  объедки  с

нашего стола. Яйца откладывали где попало, так что чаще  всего  мы  находили

их, когда уже было поздно.

     Подвесив на  коромысло  сплетенные  из  пальмовых  листьев  корзины,  я

большую часть дня бродил по лесу в поисках пищи.  Одновременно  я,  выполняя

задание моих прежних профессоров,  собирал  всякую  мелюзгу,  которую  затем

консервировал в пробирках, чтобы изучать пути миграции и микроэволюцию.  Сам

я не думал о возвращении в цивилизованное общество, но предполагал отправить

с какой-нибудь шхуной зоологическую коллекцию  специалистам  для  подробного

изучения.

     Наземная фауна Полинезии в целом и Фату-Хивы  в  частности  была  очень

бедна по сравнению с животным миром материковых и континентальных  островов.

Но и то, что было, могло о многом  порассказать.  Под  камнями,  под  сухими

листьями, в зеленой чаще кишела  всевозможная  живность.  Яркие  тропические

жуки и бабочки, большие и маленькие пауки, бесконечное разнообразие улиток в

красивых многоцветных домиках. На разных склонах одной и той же  долины  или

по обе стороны высокого гребня  и  улитки  разные.  Различия  в  фауне  были

обусловлены вариациями флоры. Я еще никогда не видел,  чтобы  растительность

так заметно отличалась на сравнительно небольших расстояниях.

     По мере того как наше знакомство с  островом  перестало  ограничиваться

долиной Омоа, мы осознали определяющую роль горной гряды Тауауохо  для  всей

местной флоры и фауны. Чередование вершин и  перевалов  определяло  движение

облаков; от рельефа зависело,  где  выпадут  дожди.  Фату-Хива,  как  и  вся

Полинезия, расположен в полосе пассата, и облака в основном  всегда  идут  в

одном направлении - от Америки в сторону Азии. Там, где  невысокие  плато  и

перевалы  свободно  пропускали  тучи,  преобладала  сухая  погода.  Основным

элементом ландшафта в таких местах была  саванна,  кое-где  попадалась  даже

полупустыня с желтой травой и папоротником. И тут  же  поблизости  -  густые

заросли, а то и непроходимый дождевой лес. В середине острова,  где  высокие

пики  и  гребни  останавливали  облака,  где  прохладный  воздух  на  высоте

конденсировал испарения над пропеченной солнцем землей, во  второй  половине

дня  горы  накрывала  облачная  пелена  и  на  пышную   зелень   обрушивался

тропический ливень. Конечно, бывало, что шторм приходил со  стороны  океана,

но вообще-то дождь был чисто местным, островным явлением. Как  будто  горные

вершины для того и рвались вверх, чтобы доить скользящие в синем небе  белые

тучки, заставляя их день за днем поливать одни и  те  же  места.  Постоянное

направление облаков и ветра  определяло  состав  растительного  и  животного

мира. Мы ни разу не  видели,  чтобы  облако  двигалось  со  стороны  Азии  к

Америке. Путь в Азию шел, так сказать, под гору; я ощущал это  буквально  на

собственной коже. И это же явление определило курс, по которому я много  лет

спустя следовал в своих плаваниях в Тихом океане.

     Мы  убедились,  что  верховья  долины   Омоа   и   прилегающие   склоны

непроходимы. За тысячи лет бурелом образовал  сплошное  сплетение,  покрытое

толстым слоем мха, паразитных папоротников и других травянистых, из которого

росли молодые деревья и  лианы.  Пробираешься  через  такой  участок,  вдруг

мшистый ковер под ногами расступается, и ты летишь вниз, на землю, исчезая с

головой. Осторожно карабкаясь  по  скользким  и  гнилым  стволам,  мы  порой

тратили целый день на то, чтобы преодолеть ущелье шириной  в  несколько  сот

метров. Прокладывая себе путь  ударами  мачете,  следовало  все  время  быть

начеку, чтобы не провалиться в коварную яму.

     В таких  местах  даже  древние  полинезийцы,  мастера  покорения  дикой

природы, ничего не  могли  сделать.  Недаром  там  не  было  никаких  следов

человека. В окрестностях нашей хижины лес был куда приветливее, тут мы,  как

только  освоились,  передвигались  совершенно  свободно  и  на  каждом  шагу

встречали следы  человеческой  деятельности,  чаще  всего  в  виде  обросших

каменных террас и платформ паэ-паэ, которые служили фундаментом  для  жилищ.

Попадались нам и останки людей: в  пещерах  и  трещинах  лежали  плесневелые

черепа и кости, а кое-где каменные плиты окружали охраняемые табу участки  с

целыми грудами черепов. На тщательно обтесанных  плитах  ограды  можно  было

увидеть высеченные фигуры с  согнутыми  коленями  и  поднятыми  над  головой

руками, явно призванные отгонять злых духов и незваных гостей.  Находили  мы

также идолов - каменные или  деревянные  скульптуры,  изображающие  толстого

демона с круглыми глазищами, широченным ртом, короткими ногами и  сложенными

на животе руками. У реки на камнях были высечены люди  и  морские  животные,

большие глаза, концентрические окружности  и  ямки  с  блюдце  величиной.  А

огромный камень высоко на склоне над домом был обтесан в  виде  обозревающей

долину черепахи. Возможно, эта черепаха служила жертвенным алтарем. Тогда ни

один археолог еще не работал на Фату-Хиве. Покойный отец Вилли встречался  с

немецким исследователем Карлом фон Штейненом, когда тот в 1897 году  посетил

Маркизы,  собирая  этнографический  материал  для  Берлинского  музея.   Три

американских этнолога из музея Бишоп на Гаваях - Э. Хэнди с  женой  и  Ральф

Линтон - изучали культуру  важнейших  островов  Маркизского  архипелага,  но

раскопками никто не занимался.

     Что ни шаг - новое открытие. Под нашими нарами быстро  скопилась  груда

великолепно отшлифованных каменных орудий, маленьких фигурок и украшений  из

камня, раковин, черепахи или человеческой кости.

     Только наши голоса звучали в долине. Мы чувствовали себя  единственными

уцелевшими после забытой катастрофы. Пробовали представить себе повседневную

жизнь наших предшественников, их  труд  и  праздники,  радости  и  проблемы.

Раньше мне были знакомы лишь безжизненные экзотические изделия, о которых  я

читал в Осло или которые  рассматривал  в  берлинском  Музее  народоведения.

Теперь я находил эти вещи там, где они были в обиходе; их  форма  и  функция

отвечали нашим  собственным  потребностям,  и  мы  убеждались,  что  прежние

владельцы решали свои проблемы самым  естественным  способом,  который  стал

естественным и для нас тоже. Творцы древних орудий перестали  быть  для  нас

неведомыми чужаками, мы узнавали в них Терииероо и Фауфау,  наших  друзей  в

деревне на берегу, самих себя. Или вернее: мы,  современные  люди,  привыкли

считать себя совершенно отличными от людей  прошлого,  а  на  самом  деле  -

ничего подобного, пусть даже мы живем иначе,  потому  что  сделали  какие-то

изобретения  и  начали  по-другому  одеваться.  И   я   стал   смотреть   на

антропологические науки уже не так однобоко, как смотрел дома, за письменным

столом, когда  пытался  осмыслить  противоречивые  гипотезы  исследователей,

подчас не видевших ни одного пассатного облака и не  бывавших  ни  на  одном

полинезийском острове. Вопрос о том, как обыкновенные полинезийцы, мужчины и

женщины, за много столетий до знаменитых путешествий капитана Кука, Колумба,

Марко Поло добрались до этих уединенных островов, начал занимать  меня  куда

сильнее, нежели миграции каких-то жучков и улиток.

     Шли недели. И в мозгу запечатлевались  не  столько  маркизские  изделия

искусства и насекомые, сколько сознание того, что ты неотъемлемая, опекаемая

частица природы, а не воюющий с ней беглец. Цивилизованный  человек  объявил

войну среде, битва развернулась на всех материках и грозила  охватить  самые

далекие острова. Сражаясь с природой, человек мог рассчитывать на  победу  в

любом бою, кроме последнего, решающего. Потому  что  такая  победа  для  нас

равнозначна гибели: не может жить плод, обрубивший пуповину. Остальные живые

организмы обойдутся без человека, как обходились раньше. Но человек  не  мог

явиться на свет без них и не  сможет  жить,  если  они  исчезнут.  Жизнь  на

природе показывала нам ярче любого учебника биологии, что все живые существа

взаимозависимы друг  от  друга.  В  городе  мы  пользовались  благами  среды

косвенно. Теперь же стали частью среды и особенно остро ощутили, что природа

- большой коллектив, члены которого, сознательно  или  нет,  служат  единому

целому.  Идет  всеобъемлющее  сотрудничество  друзей  и  врагов,  прямо  или

косвенно  обеспечивающее  существование   всех   партнеров.   Сотрудничество

объединяет все звенья эволюции, и только человек выступил в  роли  одинокого

бунтаря. Все, что ползает и цветет, все, что мы, люди, опрыскиваем ядами или

закрываем асфальтом, добиваясь чистоты на улицах и в домах,  так  или  иначе

молчаливо служит нашему благу.  Все  это  необходимо,  чтобы  билось  сердце

человека, чтобы мы могли дышать и есть.

     Плетеные  стены  хижины  пропускали  лесной  воздух,  наполнявший  наши

легкие. Дома, когда нам был нужен  свежий  воздух,  мы  открывали  окно  или

включали  вентилятор.  Теперь  еще  включают  кондиционер.  Кто   при   этом

вспоминает о мельчайших организмах,  творящих  столь  нужный  нам  кислород?

Пекарь снабжает нас хлебом, крестьянин - молоком, а воздух - он  кругом,  он

доступен всем бесплатно. Но большие города  и  промышленные  предприятия  не

могли бы существовать, не будь зеленых дебрей, не будь  скрытых  под  землей

корней, превращающих черную почву в зеленые листья, которые с утра до вечера

производят кислород. Крохотные растения, почти незримые  для  невооруженного

глаза, плавают зелеными былинками на поверхности  всех  морей.  Вода  вокруг

скалистых берегов Фату-Хивы была окрашена ими в зеленый цвет, и рыбы паслись

на морских пастбищах, а жители деревни ловили рыбу, хотя и не знали  о  роли

планктона. Планктон - это ночесветки, переливающиеся драгоценными камнями  в

ночи. Но  эти  драгоценные  камни  не  купишь  и  не  продашь.  И  никто  не

рассказывал людям, живущим в устье реки, чем же нам дорог планктон.

     Никто не рассказывал им, что все  живое  обязано  своим  существованием

этой зеленой пыли. До того, как  фитопланктон  принялся  производить  первые

молекулы кислорода, в море не было рыб. И пока тот же невзрачный планктон не

накопил над поверхностью океана достаточно кислорода, чтобы планету  окутала

атмосфера, не могли существовать  никакие  летающие,  ползающие,  прыгающие,

лазающие  или  шагающие  существа.  Цивилизованный  человек  узнал  об  этом

благодаря современной науке. Мы  помним  об  этом,  однако  наше  знание  не

повлияло  на  наше  поведение.  Непросвещенные  жители  островной  деревушки

загрязняли чистую воду реки, впадающей  в  море.  Точно  так  же,  только  в

гораздо больших масштабах, загрязняют реки современная  индустрия  и  города

всего мира. Все, независимо от степени ядовитости, спускается в море.  Океан

представляется  нам   таким   же   бесконечным,   каким   он   представлялся

невежественному дикарю, хотя Колумб доказывал обратное.  Дышать  -  это  так

естественно, где уж тут задумываться о судьбах планктона и лесных дебрей.

     Лежа на нарах в щелеватой хижине, мы ощущали животворное теплое дыхание

девственных дебрей. Что выдыхал дождевой лес, то мы вдыхали, и наоборот.  Мы

были объединены с окружающей нас средой в общей пульсации, в  одном  часовом

механизме,  в  бесконечном  процессе,  в   неведающем   остановок   поточном

производстве. Кусты и деревья позволяли животным дышать; в  ответ  животные,

включая и нас, поставляли углекислый газ и удобрения. Щедрее  всех  удобряли

землю Фату-Хивы крупные травоядные, но и  маленький  дикий  пес  старательно

поднимал ножку около ствола, чтобы ни одна капля не пропала  даром.  Жуки  и

черви не хуже прилежного земледельца перекапывали  почву,  прокладывая  путь

для голодных корней,  которые  вслепую  тянулись  вниз/  Прилежные  санитары

разного рода - от двуногих птиц и четвероногих млекопитающих  до  шестиногих

насекомых и  безногих  бактерий-  уничтожали  падаль  и  содержали  дебри  в

чистоте. Они удаляли  все  зловонное,  и  цветы  наполняли  воздух  чудесным

благоуханием.

     Девственный лес обеспечен уходом, и красота его выполняет ту  же  роль,

что благоухание, она бодрит и привлекает. Красоту в  тысячах  проявлений  мы

наблюдали повсюду, от земли до высоких крон. Даже самый пресыщенный  человек

восхитился бы зрелищем великолепных орхидей,  облепивших  мшистые  ветви,  а

стройные гибискусы развесили над  рекой  букеты  розовых,  красных  и  синих

цветков. Крохотные летуны с трепетными усиками и  с  глазами  на  стебельках

тоже  отзывались   "на   красоту,   когда   обольстительный   цветок   манил

восхитительными красками и приятной трапезой в обмен за маленькую  услугу  -

перенести немного цветочной пыли и способствовать размножению того, кто  сам

не способен передвигаться. У  каждого  цветка  был  свой  хитроумный  способ

заставить насекомых коснуться тычинок на пути к нектару.

     Мы кормились с того же стола,  что  бабочки  и  прочие  животные,  пища

сыпалась нам на голову, стволы и ветви  подавали  блюда,  приготовленные  из

соков  земли.  И  мы  не  заставляли  себя  упрашивать,  ели  все,  что  нас

привлекало, воспринимая пищу как нечто само собой разумеющееся, как  воздух,

которым  дышали.  Лишь  иногда  сознание  словно  пробуждалось  от  дремоты,

навеянной гипнотическим воздействием окружающей природы, и мы в  отличие  от

наших шестиногих и четвероногих компаньонов задавали себе  наивные  вопросы.

Уплетаешь лакомый плод - вдруг твой взгляд останавливается на подарившем его

недвижимом дереве, и ты спрашиваешь себя, как это получается, что этот ствол

производит деликатесы, совершенно отличные по  виду  и  вкусу  от  тех,  что

вызревают на соседнем дереве. Щепка апельсинового дерева мало чем отличалась

от щепки манго или хлебного дерева, и почва та же  самая,  однако  на  своем

пути от корней к макушке ее отфильтрованные соки превращаются  в  совершенно

различные продукты. Стволы, заурядная древесина, кормили нас не хуже  самого

искусного шеф-повара. Сырье  -  то  же  самое,  из  которого  ребенок  лепит

"пирожки", играя на дворе. Лучший в мире повар, дай  ему  любые  приправы  и

специи, не смог бы превратить глину в разнообразные  вкусные  блюда,  какими

нас потчевали безмолвные деревья. Такое под силу только волшебнику.  В  лесу

волшебники окружали нас со всех сторон.

     Однажды, возвращаясь с тяжелой, хотя  и  привычной  уже  ношей  феи,  я

присел  отдохнуть  под  цветущим  деревцом.  Солнечные  зайчики  играли   на

блестящих листьях, и я заметил маленького яркого паучка, он  спускался  вниз

на тонкой шелковистой нити, которую сам же и производил.  Не  добравшись  до

земли, он как будто передумал и торопливо полез  обратно  на  лист,  оставив

блестящую нить покачиваться на  слабом  ветерке.  Казалось,  паучок  чего-то

терпеливо ждет. Но разве одна нить может  служить  ловушкой?  Я  никогда  не

любил пауков, воспринимал их как убийц и гангстеров в мире животных: сидят в

засаде, вооруженные смертоносным оружием, и набрасываются на  ни  в  чем  не

повинных букашек, нимфами порхающих  в  воздухе.  Однако  на  Фату-Хиве  мой

взгляд переменился. Здесь в роли нимф выступали рои комаров, а  они  день  и

ночь нещадно жалили нас, так что мы перестали сметать паутину под потолком -

она  заменяла  липкую  бумагу.  Мы  научились  быть  благодарными  паукам  и

крохотным ящеричкам, которые прятались в плетенке  из  пальмовых  листьев  и

помогали нам сражаться с комариными полчищами. Если разобраться, то чем паук

хуже красивой кукушки или маленьких безобидных вьюрков, живущих точно  такой

же добычей? И коли уж на то пошло, что было  бы  с  нами,  если  бы  прирост

лесного населения никак не регулировался? Все  виды  размножились  бы  сверх

всякой   меры,   и   часовой   механизм   природы   остановился   бы   из-за

перенаселенности.

     Дуновение ветра было едва заметно, но невесомой шелковистой  ниточке  и

того было достаточно: она вытянулась почти горизонтально и вскоре зацепилась

за ветку на другом деревце. Паучок-легковес тотчас побежал по  нити,  словно

канатоходец. Я решил, что он хочет  освободить  зацепившийся  конец.  Ничего

подобного! Натянув задними ногами нить потуже, паук хорошенько закрепил  ее.

У него явно был намечен какой-то план. По натянутой нити он вернулся на пер-

вое деревцо и поднялся чуть выше, на другую ветку.  При  этом  он  тянул  за

собой вторую нить, которую и закрепил над первой. Закрепил - снова  в  путь.

Тщательно  и  планомерно  выбирая  точки  для  закрепления  нити,  маленький

искусник довольно скоро натянул раму, и можно  было  приступать  к  плетению

ловушки для лакомой крылатой добычи.

     С разных  точек  верхней  нити  паучок  спускался  вниз,  соединяя  все

горизонтальные нити. При этом он сдвигался чуть влево или вправо,  закрепляя

новую нить в заранее рассчитанной точке так, что все нити перекрещивались  в

центре, будто спицы на оси. Казалось, крохотный ткач  пользуется  точнейшими

инструментами. Я помнил из зоологии, что эти нити не  липкие,  паучок  может

спокойно бегать по ним. Но вернувшись затем в центр паутины, он приготовился

включать другие железы. Теперь паучок пошел по спирали, разматывая  нить  из

вязкого секрета, на которую он избегал ступать. Он  удалялся  от  центра,  и

закрепленная за  спицы  спираль  становилась  все  шире.  Закончив  плетение

паутины, паучок вернулся на ветку и принялся ткать укрытие в виде  трубочки.

Здесь создатель хитрой ловушки мог сидеть и ждать "поклевки".

     Кто скажет, что происходило в мозгу крохотного  создания,  засевшего  в

уютной водонепроницаемой норке? Паук притаился, точно рыболов с  удочкой,  и

ждал награды за свой труд, сплетя ловушку не менее  злокозненную,  чем  сеть

рыбака или жердь с клеем в руках птицелова.

     Я вернулся в хижину, испытывая  зверский  аппетит.  У  меня  тоже  была

задумана ловушка. Последние дни мы  с  Лив  заметили,  что  нашим  желудкам,

привычным к европейской пище,  мало  одних  только  фруктов  да  орехов.  От

перемены пищи сосало под ложечкой. Мы не были по-настоящему голодны, а  были

просто избалованы. Дурацкое чувство: наешься до отвала, на бамбуковом  столе

остаются лежать хлебные плоды, таро и кокосовые орехи, а все  равно  хочется

есть. Дары леса не приедались, но и не  насыщали,  сколько  ни  набивай  ими

живот. Однажды ночью мне приснился сочный бифштекс, и  я  даже  рассердился,

когда Лив разбудила меня.

     Надо было принимать меры. Я нацепил на пояс мачете  и  пошел  вверх  по

склону за тонким бамбуком. Он понадобился мне для верши, чтобы ловить в реке

раков. Они были очень пугливые - может быть,  из-за  диких  кошек.  Держа  в

левой руке любимое лакомство рака - кусочек  кокосового  ореха,  выманиваешь

его из норы, но только хочешь схватить правой, как он вильнул хвостом и  был

таков. Кажется, уже протянул за приманкой свои  здоровенные  клешни,  этакие

окаменелые варежки, но глаза на стебельках все примечают, не позволяют твоей

руке обмануть его. И я сплел из бамбуковых прутиков  свою  первую  неуклюжую

вершу. Приманка - кокосовый орех; теперь можно прятаться в  свое  укрытие  и

ждать поклевки.

     На другое утро я исполнил  восторженный  танец,  обнаружив,  что  верша

битком набита шурщащими  серо-черными  раками  длиной  с  палец,  не  считая

клешней. Я переложил их в  корзину,  отнес  под  навес,  где  Лив,  сидя  на

корточках, пекла феи, и мы устроили настоящий пир.  Это  кулинарное  событие

запомнилось нам навсегда. Сперва мы съели хвост и  брюшко,  потом  принялись

разгрызать сочные клешни,  запивая  их  содержимое  лимонным  соком.  Феи  с

кокосовым соусом показались нам вкуснее, чем  когда-либо.  Мы  по-настоящему

насытились и были счастливы. К нашим услугам был новый источник  пищи.  Река

кишела раками, а заодно с ними в вершу попадали маленькие голубые рыбки.

     Солнечные  зайчики  веселее  прежнего  играли  на   золотистых   стенах

бамбуковой хижины. У нас было все, мы ни в чем не нуждались. Тем более  -  в

цивилизации.

 

                          Белые люди, черные тени

 

     Полный покой. Белые голуби подчеркивают атмосферу гармонии.  Они  парят

вокруг высокой пальмы, которая отбрасывает тень на  мою  спину:  я  стою  на

коленях в прозрачной речушке, примащивая бамбуковую вершу  между  скользкими

камнями.

     Внезапно я ощутил чье-то присутствие,  выбрался  на  берег  и  поспешил

прикрыть наготу набедренной повязкой. Хрустнула  галька,  и  сквозь  высокий

папоротник я разглядел черную челку и тонкое  древко  копья.  Вдоль  берега,

пригнувшись,  крался  незнакомый  человек.  Лицо  недоброе,   черты   скорее

меланезийские, чем полинезийские: широкий  нос,  короткие  вьющиеся  волосы,

почти черная кожа.

     Он был настолько поглощен своим делом, что не  заметил  меня.  Держа  в

одной руке большой калебас, в другой - двухметровое копье, он не спеша шагал

по воде и выплевывал в речку разжеванный кокосовый орех.

     Вот замахнулся копьем, ударил, и на  острие  забился  польстившийся  на

приманку крупный рак. В калебасе его уже ждали другие раки.

     - Каоха нуи, - крикнул я чужаку, старательно выговаривая  полинезийские

слова.

     Островитянин поднял голову и подошел ко мне.

     - Бонжур, мсье, - спокойно приветствовал он меня,  подавая  с  вежливым

поклоном руку.

     - Ты говоришь по-французски?

     - Немного. Я - Пакеекее, протестантский священник.

     Пакеекее, приятель Терииероо по миссионерской школе на  Таити!  У  меня

хранилось адресованное ему письмо таитянского вождя. Как-то раз я  попытался

выяснить у Иоане, где можно найти Пакеекее, но  тот  лишь  пожал  плечами  и

покачал головой. Я решил, что Пакеекее покинул остров. А он вот стоит передо

мной! Я привел его к нашей бамбуковой хижине и отдал  письмо.  Обрадованный,

но и озадаченный, Пакеекее с моей помощью разобрался  в  витиеватом  почерке

Терииероо; письмо содержало просьбу уделить нам особое внимание, ведь мы  не

только  усыновлены  вождем,  но  принадлежим,  подобно  самому  Пакеекее   и

Терииероо, к протестантской церкви.

     Пакеекее очень серьезно воспринял просьбу Терииероо и  удалился,  чтобы

продумать, как лучше выполнить просьбу своего таитянского друга. Он попросил

на подготовку два дня,  после  чего  нас  пригласили  на  роскошнейший  пир.

Торжество состоялось в деревне, в дощатой лачуге Пакеекее. Три  дня  длилось

великолепное пиршество  с  ритуальным  оттенком.  Завтрак,  обед,  ужин.  Не

успеешь встать из-за стола и, пошатываясь, отойти в сторонку, как тебя снова

зовут есть. Священник и его семейство  заготовили  припасы  в  курятнике,  в

свинарнике, на деревьях и  на  море;  теперь  женщины  и  дети,  вооруженные

длинными палками и огромными листьями, хлопотали на кухне, и сквозь  щели  в

бамбуковых стенах сочился дым и распространялся заманчивый аромат.

     Кроме нас и священника за столом сидел всего один человек  -  пономарь.

Женщины и дети ели на полу. А пономарем оказался не кто иной, как Тиоти, тот

самый долговязый чудак с больным зубом и соломенной шляпой. Радость свидания

с этим дружелюбным весельчаком была обоюдной.  Он  обнажил  щербатый  рот  в

широкой улыбке, и лицо его избороздили добрые складки.

     Священник не скрывал, что праздник в его доме предназначен  только  для

протестантов.  Местные  католики  торчали  за  оградой  и  глядели,  как  мы

уписываем жареную свинину и курятину. Среди них был наш друг Иоане,  заметно

чем-то удрученный.

     - А много здесь, на Фату-Хиве, протестантов?  -  вежливо  справился  я,

когда хозяин громкой отрыжкой подвел итог первой трапезе.

     Пакеекее вытер губы, подумал, посчитал по пальцам.

     - Нет, - с сожалением произнес он.  -  Католиков  больше.  Когда  патер

Викторин навещает остров, он раздает людям много сахара и риса.

     - Ну а сколько же все-таки протестантов? - настаивал я.

     Священник снова посчитал по пальцам.

     - Один умер, - сказал он. - Остаемся мы с пономарем.

     Он смущенно улыбнулся и добавил:

     - Раньше был еще один, но он переехал на Таити.

     На третий день мы были уже не в состоянии есть, да и припасы  на  кухне

кончились. Мы с трудом поднялись на ноги. Тиоти принес трубу,  сделанную  из

огромной раковины с отверстием в одном конце. Выйдя на тропинку, он потрубил

раз, другой,  третий...  Три  протяжных  сигнала,  таких  громких,  что  они

отдались в ближних склонах. Потом вернулся, и мы сели ждать.

     Странная церемония повторилась еще два раза. Наконец священник встал  и

объявил, что ему и пономарю пора в церковь,  сегодня  воскресенье.  Рядом  с

дощатой хижиной Пакеекее приютилась лачуга из бамбуковой плетенки без  окон,

крытая пальмовыми листьями. Это и была протестантская церковь.  Священник  и

пономарь зашли туда, а мы с Лив двинулись вверх по долине, унося  в  зеленых

корзинах  прощальные  подарки.  Почему-то  нас  в  церковь  не   пригласили.

Поблизости от пляжа стояла дощатая церковь католиков - беленая,  с  железной

крышей и настоящим шпилем. Католики на Фату-Хиве явно преуспели больше,  чем

протестанты.

     Пакеекее положил в наши корзины кроме того, что осталось на столе,  еще

и различные диковины. С удивлением  обнаружил  я  в  одном  мешочке  большой

обломок белого  коралла.  Учебники  утверждали,  что  здесь  не  может  быть

кораллов: дескать, во всей Маркизской группе нет барьерных рифов. Маркизские

пляжи как раз были знамениты черным вулканическим песком в отличие от  белых

коралловых  пляжей  других  полинезийских  островов.  Тем  не  менее   Тиоти

утверждал, что коралл найден им на Фату-Хиве, и есть  место,  где  его  даже

очень много. Зоологическая загадка!

     И вот через несколько дней в обществе долговязого  Тиоти  и  его  милой

маленькой супруги мы на рассвете отправились  на  пустынный  пляж  с  белыми

кораллами, который, по их словам, назывался Тахаоа.

     Путь был сложный и утомительный. Выйдя из бухты Омоа, надо  было  лезть

через большие камни, которые громоздились у подножия обрыва.  Справа  прибой

разбивался о камни, и вода бурлила у нас под ногами;  слева  к  синему  небу

вздымалась ржаво-красная стена. Каждый день, особенно после дождя, сверху на

узкий проход сыпались обломки. Волны бодали стену, и кое-где нам приходилось

спасаться на высоких глыбах, но и там нас обдавали соленые  брызги.  Наконец

осыпь кончилась, и мы ступили на узкую полочку из  застывшей  лавы.  Вода  и

вулканизм  изваяли  причудливые  конструкции  и  гроты.  Мы  пробирались  по

естественным мостикам, заглядывали в трещины, из которых фонтаном била вода,

нагнетаемая ревущим накатом. В одном месте  будто  незримый  поезд  с  гулом

несся в толще горы, а из отверстия над нашими головами  вырывался  форменный

гейзер.

     Мы с Лив тщательно выбирали опору, чтобы не  порезать  ноги  об  острую

лаву, а наши друзья лихо прыгали, словно  на  пружинном  матрасе.  С  такими

ступнями, как у них, хоть по битому стеклу ходи.

     Около полудня, обогнув выступ скалы, мы  соскочили  на  красивый  пляж.

Тахаоа... Я не верил  своим  глазам.  Вдоль  открытого  берега  на  километр

тянулся ослепительно  белый  песок  с  белоснежными  глыбами  коралла.  Пляж

омывала широкая полоса мелководья; неровное дно представляло собой  лабиринт

из рифов и заводей.  Нависающие  горы  подступали  к  воде  почти  вплотную,

оставив место лишь для редких пальм и кустарников.

     Красивое место, но и жуткое. Сплошной каменный барьер  преграждал  путь

внутрь острова, вынуждая гостей жаться  к  морю.  Единственным  укрытием  от

камнепада служила неглубокая пещера. Я приметил ее как возможное убежище, не

подозревая, что  много  месяцев  спустя  мы  и  впрямь  будем  искать  здесь

спасения, правда, не от камнепада, а от других опасностей.

     Удивительно светло было  в  Тахаоа.  Солнечные  зайчики  на  зеркальных

заводях и  сверкающий  песок  с  отшлифованными  водой  коралловыми  глыбами

буквально слепили глаза. Сахарно-белый песок образовался из крошек коралла и

миллионов ракушек. Бушующие каскады прибоя,  перехлестывая  через  барьерный

риф, пополняли свежими ручейками красно-желто-зеленый бассейн  вдоль  пляжа,

похожий на аквариум, - но какой  аквариум!  Мы  в  жизни  не  видели  ничего

подобного.

     На берегу лежали груды  больших  и  малых  раковин:  цвета  леопардовой

шкуры, гладкие, похожие на  тюрбан,  на  конус,  на  пузырь,  двустворчатые,

зубчатые, домики  морского  ушка  и  множество  других.  Одни  лишь  тропики

способны создать  такое  пестрое  разнообразие.  В  кишащих  жизнью  соленых

заводях  копошились   моллюски,   окруженные   морскими   ежами,   звездами,

ракообразными. Водоросли и морские анемоны  образовали  живой  гобелен  всех

цветов радуги. Подводный сад и  палитра  живописца  соединились  тут.  Всюду

сновали, лежали, метались рыбы самой различной окраски и формы: пятнистые  и

полосатые, толстые, как груша, и тонкие, как палочка, даже  плоские,  словно

блин. Наверно, художник, который делал наброски для этого сказочного мира, и

изобретатель, воплотивший их в жизнь, располагали неограниченными  ресурсами

и  неистощимым  чувством  юмора.  Не  все  ли  равно,  как  называть  гения,

добившегося таких результатов: аллах, создатель, законы эволюции...

     Это здесь наш друг, пономарь Тиоти, нашел огромную раковину, в  которую

он трубил,  призывая  протестантов  Омоа  в  бамбуковую  церковку  Пакеекее.

Привлеки его сигнал протестантов и католиков в Тахаоа, они  очутились  бы  в

храме, стены которого вздымались до самого неба, а убранство было  выполнено

во вкусе единого творца. Вера в разных богов рождается там, где их  заточают

среди стен и изображений, сделанных людьми...

     На  рифе  Тахаоа  нами  овладело   какое-то   приподнятое,   воскресное

настроение.  Может  быть,  потому,  что  обитатели  заводей   смахивали   на

курортников,  которые  неторопливо  прогуливаются  взад-вперед  в   нарядных

одеждах. И так же неспешно парили в небе над ними морские птицы.  У  каждого

вида -  свой  облик,  своя  расцветка,  каждый  обладает  особым  хитроумным

органом, присущим только ему одному. И наряды до того роскошные, что  взгляд

невольно искал на рифе некоего венценосного зрителя, на которого,  казалось,

и была рассчитана эта сказочная демонстрация красоты.

     Недавний студент-биолог, я тотчас  обратил  внимание  на  стабильное  и

тонкое равновесие между  видами  в  этом  морском  сообществе,  не  ведавшем

вмешательства человека. За миллионы лет ни  один  вид  не  стал  единоличным

властелином за счет других. Все рыбы, все  моллюски  выглядели  здоровыми  и

упитанными. Если бы численность какого-то вида возросла  чрезмерно,  избыток

тотчас был бы автоматически сведен на нет. То ли нехваткой корма для данного

вида, то ли временным ростом плодовитости другого вида, которому  он  служил

пищей.   Жизненно   важное   равновесие    между    видами    обеспечивалось

приспособлениями для защиты и нападения.  Прочные  раковины,  играющие  роль

брони и щита, суставчатые латы с  шипами  и  колючками,  хитроумные  способы

бегства и камуфляжа, кинжалы и копья, пилы и крючья, клещи и пинцеты,  силки

и капканы, присоски, электрические  заряды,  парализующие  химикалии  -  вот

часть бесчисленных вспомогательных  средств,  которыми  располагало  морское

сообщество. Все это было дано  от  рождения  и  служило  надежной  гарантией

существования коллектива, где каждый зависел от других.

     Мы знали, что за полосой прибоя ходят  огромные  акулы.  Но  по  мелким

заводям можно было бродить спокойно, не  боясь  нападения  людоедов.  Только

старайся не  наступать  на  ядовитых  черных  морских  ежей  да  остерегайся

свирепых мурен - они достигали изрядных размеров на Маркизах. Правда,  Тиоти

заверил нас, что мурен на рифе не  так  уж  много.  Лив  удивилась.  Почему?

Почему весь риф не заняли хищные твари, достаточно  сильные  и  прожорливые,

чтобы прикончить снующих на мелководье маленьких симпатичных созданий?

     Я напомнил ей: в тропическом океане действует тот же закон природы, что

в  норвежских  горах.  Занимаясь  в  университете  зоологией,   я   особенно

интересовался механизмом, который обеспечивает постоянное  равновесие  между

популяциями хищников  и  мелких  грызунов  в  горах  Скандинавии.  Вместе  с

несколькими однокурсниками, увлеченными этим вопросом, я во время  экскурсий

и  на  каникулах  изучал  вариации  фауны;  мы  чертили  кривые,  отражающие

численность популяций. В иные годы лемминг  размножался  в  таких  несметных

количествах,  что  стада  этого  крохотного  грызуна  отправлялись  в   свои

знаменитые странствия. Самка лемминга способна приносить по восьми детенышей

каждые три недели; в свою очередь новое поколение  достигает  половозрелости

на пятнадцатый день. В урожайные годы полчища золотистых в  черную  крапинку

короткохвостых грызунов бесстрашно идут вперед, не останавливаясь  ни  перед

какими препятствиями.  Пересекая  озера  и  реки,  многие  из  них  тонут  и

загрязняют воду. У полевых мышей  известны  годы  интенсивного  размножения,

когда они становятся угрозой для всего окружающего. Но тут наглядно вступает

в силу неписаный и до сих  пор  не  объясненный  до  конца  природный  закон

равновесия. Обилие корма вызывает повышенную плодовитость  хищных  зверей  и

птиц. Растут пометы лис и ласок, ястреб  и  сокол  откладывают  больше  яиц.

Некоторые животные приносят два  помета  в  сезон  вместо  обычного  одного.

Прибавляется хищников - они уничтожают избыток грызунов, и на следующий  год

кривые снова показывают нормальное количество мышей и  леммингов.  Возросшим

популяциям хищных птиц, лис и других  животных  приходится  усиленно  искать

корм, но его не хватает, и численность популяции возвращается к норме. Среда

автоматически восстанавливает равновесие между видами.

     - Только человек с  его  современным  оружием  и  орудиями  лова  может

нарушить равновесие среды, - говорил я. - Мурена на  это  не  способна.  Она

довольствуется тем, что мечет икру и ловит  ровно  столько,  сколько  нужно,

чтобы заполнять нишу, отведенную ей со времен Адама,

     Лив и я радовались тому, что мир  так  велик.  Казалось,  нас  отделяет

бесконечное расстояние от наших семей в Норвегии. В наиболее  цивилизованных

странах человек почти совсем истребил дичь в  лесах  и  рыбу  в  озерах,  но

необозримым дебрям Африки и Бразилии ничто не угрожало, и  безбрежный  океан

представлялся нам неисчерпаемым. Мы очутились  так  далеко  от  цивилизации,

словно исследовали другую планету.

     Лив внимательно выслушала мою краткую лекцию о контроле  рождаемости  в

мире животных, потом поинтересовалась,  как  это  животные  настолько  точно

соблюдают закон равновесия, что  у  каждой  пары  в  среднем  вырастает  два

детеныша. Она ведь изучала социальные науки  и  усвоила:  чтобы  численность

населения держалась на одном уровне, в семье должно быть двое детей. Если  у

каждой  пары  животных  будет  выживать  больше  двух  детенышей,   наступит

перенаселение, если меньше - вид вымрет. Одна рыба выметывает до  ста  тысяч

икринок. Откуда мурена знает, что съела ровно 99998?

     Да, задала она мне задачу... В моих учебниках не было  ответа  на  этот

вопрос.

     Я нагнулся к самой воде, присмотрелся. Красные рыбешки  тотчас  почуяли

опасность, метнулись в сторону и замерли над пучком красных водорослей,  где

их было труднее  увидеть.  Я  попробовал  поймать  рукой  несколько  голубых

рыбешек.  Они  мигом  укрылись  между  торчащими  иглами  ядовитого  черного

морского ежа. Каким-то образом они знали,  что  здесь  надежно  защищены  от

врага. Каждая игла оканчивалась коварной зазубриной, обломится в ранке -  ни

за что не вытащишь. Почуяв приближение моей руки, раковины спешили  сомкнуть

створки - пальцами не откроешь. Маленький  испуганный  осьминог  дал  задний

ход, прячась за собственной дымовой завесой, потом включил  свой  реактивный

двигатель и ракетой унесся прочь.

     Мне удалось схватить краба, который махал клешнями и усиками, тараща на

меня глаза робота. Он продолжал копошиться  в  моей  руке,  словно  заводная

игрушка, и норовил ущипнуть своими окаменевшими рукавичками. Вернулась Лив с

таким лицом, как будто нашла ларчик с сокровищами.  Она  принесла  в  подоле

своего пареу сверкающих жемчужниц, морское ушко и каури. Но ее  опять  ждало

разочарование: хоть я изучал зоологию, однако ничего  не  мог  рассказать  о

брачных церемониях  этих  диковинных  созданий.  А  также  о  том,  как  они

различают нужную им пищу.

     - Инстинкт, - сказал я.

     - Инстинкт, - повторила она. - Пустое слово.

     - Наука должна как-то обозначать словами даже то, чего мы не  понимаем,

- ответил я. - Возьми силу тяготения. Мы не знаем, что за сила позволяет нам

ходить в противоположных  концах  круглой  планеты,  но  называем  ее  силой

тяготения. Да, неизвестное тоже надо как-то называть.

     - Вот и "инстинкт" этот - одна маскировка, - настаивала Лив.  -  Ученые

прячутся за термин, чтобы скрыть от людей, что не знают ответа.

     Крабы и голожаберные, говорила она, ни за что не  выжили  бы,  если  бы

руководствовались в своих действиях  данным  им  рассудком.  Но  коль  скоро

господин Краб не способен рассуждать, значит,  за  него  кто-то  рассуждает.

Назови это святым духом - религия, назови инстинктом - наука.

     - Вот именно, - согласился я. - Важно найти для  неведомого  подходящее

слово.

     Тем временем Тиоти пронзил  деревянным  копьем  большую  красно-зеленую

рыбину и принялся нарезать ее маленькими кубиками.  Его  жена  положила  эти

кубики в лаймовый сок, который выдавила из плодов в ямку  на  камне.  Полежи

они в соку ночь, вышло бы отменное лакомство,  потому  что  лайм  перебивает

вкус сырой рыбы, а так для  Лив  получилось  все  же  сыровато.  Она  тайком

опустила свой кубик в море и проводила его таким взглядом, словно ждала, что

он сейчас сам поплывет.

     Жена Тиоти разбила камнем несколько морских улиток величиной с  грецкий

орех. Окунешь такую улитку  в  лаймовый  сок,  получится  не  хуже  отборной

устрицы. Однако подлинным испытанием  явилось  для  нас  третье  блюдо.  Нам

подали по  колючему  морскому  ежу!  Шипы  угрожающе  шевелились:  попробуй,

тронь... Мы уже привыкли есть пальцами, но как  подступиться  к  этим  живым

булавкам? Я поглядел на Тиоти. Он ловко поднял своего ежа за длинный  шип  и

одним ударом разбил его о белый коралловый стол.

     - Этот не ядовитый, - объяснил  он,  засовывая  палец  внутрь  разбитой

раковины.

     Ее зеленое  и  розовое  содержимое  видом  напоминало  тухлое  яйцо.  Я

отведал, потом посоветовал Лив собраться с духом и представить себе шпинат и

яичницу с томатным соусом. Она пренебрегла моим  советом  и  сказала  своему

ежу: "Кш!" - словно пушистого котенка прогоняла. После чего  предложила  мне

отведать голожаберного моллюска и представить себе, что я ем сосиски...

 

     Через несколько дней после первой экскурсии Тиоти пришел к нам с  новым

заманчивым предложением. Он  заметил,  что  нас  заинтересовала  живность  в

заводях Тахаоа. Не хотим ли мы теперь посмотреть на большую  и'а  те  кеа  -

каменную рыбу? Самодельный словарик помогал нам постепенно осваивать местный

язык, но Тиоти для полной ясности положил ладонь на камень, чтобы мы поняли,

о чем идет речь.  Мы  решили,  что  он  знает  место,  где  водятся  морские

черепахи, однако  Тиоти  изобразил  пальцем  на  плоской  поверхности  камня

очертания рыбы.

     На вулканическом острове - древние  окаменелости?  Невероятно!  Все  же

было бы глупо пренебречь предложением Тиоти  -  как-никак,  он  показал  нам

кораллы там, где их, по мнению ученых-знатоков, быть не должно. Итак, я взял

мачете, и мы с Лив отправились с пономарем в новую экскурсию для  знакомства

с  биологической  диковиной.   Роль   проводников   исполняли   два   других

островитянина, которые первыми нашли загадочную рыбу.

     Чокк! Чокк! Чокк!

     Мачете рубит ветви и ползучие растения, мы прокладываем  себе  путь  по

старой, заросшей тропе в дебрях. Вверх по долине, в сторону от моря и  живых

рыб. Впереди, над горами Тауаоуохо, нависли черные  тучи.  Царила  небывалая

духота, мы обливались потом. Устроили привал на старой расчистке, где высоко

над  пологом  леса  поднимались  стройные  кокосовые  пальмы.   Пономарь   в

соломенной шляпе обнял ближайшую пальму, выгнул спину дугой и пошел вверх по

стволу,   словно   по   стремянке.    Мшистый    ствол    достигал    высоты

пятнадцатиэтажного дома, крона развевалась в полусотне метров над землей. Не

успели мы освежиться сладким соком небесных плодов, как листва зашуршала  от

резкого порыва  ветра,  предвещавшего  тропический  ливень.  Точно  падающие

сверху каскады воды теснили застоявшийся воздух. Птицы спешили  укрыться  от

катящего вниз  по  долине  шумного  ливня,  и  мы  поторопились  вооружиться

зелеными листьями-зонтами. Внезапно  похолодало,  мы  стучали  зубами  и  не

знали, горевать или веселиться. Столько осадков, сколько в умеренных широтах

выпадает за несколько суток, здесь обрушилось на лес  сразу.  Вскоре  сквозь

тающий туман выглянуло солнце и  нарисовало  мирную  радугу  над  пальмовыми

кронами.

     Мы отбросили зеленые зонты и  стали  пробиваться  дальше  через  мокрые

заросли. Впереди показался склон, под склоном журчала речушка.  Деревья  тут

стояли не так густо: могучий лесной великан, рухнув на  землю,  при  падении

захватил соседей. Мы услышали, что это было священное  дерево,  давным-давно

посаженное предками. У вывороченного корня, под прикрытием кофейных  кустов,

лежали две огромные каменные плиты.

     Тиоти показал: глядите, рыба!

     В самом деле. На одном камне  было  высечено  двухметровое  изображение

рыбы - голова, плавники,  все,  как  положено.  Не  окаменелость,  а  первое

наскальное изображение, обнаруженное на Фату-Хиве. И  единственное  в  своем

роде во  всей  Полинезии.  На  других  островах  Маркизской  группы  найдены

наскальные изображения небольших человеческих фигур, но  тут  была  огромная

рыба, украшенная ямками и символическими знаками. Ее  окружали  напоминающие

глаз солнечные символы - точка и концентрические круги. Я снова пустил в ход

мачете.  Общими  силами  мы  расчистили  корни  и  дерн,  затем  прутьями  и

папоротником смели мусор с камня. Обнажились другие изображения.

     - Тики, - торжественно прошептал Тиоти,  глядя  на  них  округлившимися

глазами. - Менуи тики.

     Боги. Много богов.

     Древние магические большеглазые лики снова увидели  дневной  свет.  Над

спинным плавником рыбы был высечен демон с  глазом  в  виде  концентрических

кругов. У некоторых ликов были намечены только глаза и рот; по  всему  камню

таращились обозначенные кольцами огромные глаза. Встречались и  человеческие

фигуры  с  согнутыми  руками  и  ногами;  кроме  того,  я  увидел  черепаху,

непонятные символы и еще одно изображение, которое много лет оставалось  для

меня совершенной загадкой: серповидное судно с непомерно  высокими  носом  и

кормой, двойной мачтой и рядами весел. Современные нам маркизцы пользовались

плоскодонными долбленками и бревенчатыми плотами. Серповидное  судно  скорее

напоминало папирусные и камышовые лодки древнего Египта и Перу, а не  прямую

полинезийскую пирогу, хотя в прошлом пирогам для украшения наращивали  корму

и нос. Разбросанные по камню изображения глаза  тоже  указывали  на  древнюю

Америку. Один немецкий исследователь изучал распространение этого символа  и

пришел к выводу, что он говорит о давних контактах между островами Полинезии

и Америкой, ведь во всей Тихоокеанской  области  этот  орнамент  встречается

только в двух указанных местах, притом  в  совершенно  одинаковом  виде  {Н.

Schurtz. Das Augenornarnent und verwandte Probleme. Abh. Phil. -  Hist.  Kl.

Kgl. Sachs. Ges. Wiss., vol. XV, N 2.  Leipzig,  1895.  Heyerdahl.  American

Indians in the Pacific. London - Chicago, 1952, p. 116-119.}.

     Вечерело, в изменившемся освещении тени заполнили малейшие углубления в

камне, и мы вдруг увидели глаза, высеченные на боковой грани  алтареподобной

платформы поблизости. Лес притих после дождя. Возле нас над  лесным  пологом

вздымался шпиль из красной лавы, словно охраняющий древнюю  загадку  кинжал.

Наши проводники заторопились домой.

     Луна озаряла мокрые пальмовые кроны в долине, когда мы, сидя на нарах в

своей хижине на королевской террасе, принялись обсуждать  сделанное  в  этот

день открытие. Меня не покидало чувство, что нас окружают незримые  ключи  к

давней загадке. Кто высек на камне глаза-символы и необычное  судно?  Почему

все исследователи расходятся во  мнении  о  прародине  полинезийцев?  Каждый

судит по-своему, хотя лица большинства  исследователей  обращены  в  сторону

"далекой Азии. Но если древние маркизцы вышли из Азии,  их  лодкам  пришлось

обогнуть треть  земного  шара,  борясь  при  этом  с  встречными  ветрами  и

течениями.

     С новой  силой  вспыхнул  мой  давний  интерес  к  неразгаданной  тайне

происхождения полинезийцев. Может быть, именно  каменная  рыба  Тиоти  -  не

окаменелость, а наскальное изображение - оказалась последней каплей, которая

на всю жизнь  переключила  мое  увлечение  из  области  зоологии  в  область

антропологии. Естественный шаг - от трансокеанских  странствий  животных  до

трансокеанских странствий людей. С того дня, добывая в лесу хлеб насущный, я

искал под камнями и листьями не столько жуков и улиток,  сколько  наскальные

изображения и заброшенные жилища. Мелюзги в  пробирках  и  банках  почти  не

прибавлялось, зато росла моя коллекция мелкой каменной скульптуры  и  других

археологических  находок.  Пришлось  обратиться  к  Вилли  за  ящиками   для

громоздившейся у нас под полом груды костей и обработанного камня.

 

     ...Под вечер, после долгого похода за плодами в верхнюю  часть  долины,

мы с Лив решили освежиться в речушке. Удобно сидя каждый в своей заводи,  мы

уписывали апельсины и сочные  горные  манго.  Широченные  листья  на  берегу

прикрывали нас от жгучего солнца, и мы наслаждались жизнью. Птицы,  цветы...

Мы спрашивали друг друга: чего еще нам не хватает? И оба были согласны,  что

у нас есть все, чего душе  угодно.  Мыли  ноги  кокосовым  маслом,  оттирали

пемзой налипшую на руках смолу.

     Освеженные купанием, мы вылезли на берег и пошли наверх к хижине. Я нес

полную вершу раков, Лив надергала из земли крупные корни таро. Все, что надо

для обеда.

     В  это  время  на  тропе  позади  нас  появился  одинокий  всадник.  Он

направлялся вверх по долине за плодами хлебного дерева и взялся передать нам

от Пакеекее аккуратно завернутую в зеленые банановые листья свинину.  Больше

недели мы не видели никого из островитян. Всадник был бледный,  изможденный,

говорил хриплым голосом. Нас будто холодом  обдало,  когда  он  спросил,  не

дошла ли до нас чума. Да-да, шхуна "Моана" пришла в  Ханававе  за  копрой  и

привезла с собой чуму, которая распространилась на весь остров.  В  Омоа  ее

занесли на лодке люди из Ханававе. Многие умерли. Самому  всаднику  повезло,

уже поправляется. Сворачивая на тропинку, уходящую в глубь  леса,  он  криво

усмехнулся и успокоил нас: мол, мы живем далеко от берега, до  нас  чума  не

скоро доберется.

     На мгновение мы потеряли дар речи. Посмотрели на свои руки, на  зеленый

сверток со свининой. Вот тебе и земной рай! На острове чума. Доберется и  до

нашего убежища.

     Мы поспешили еще раз хорошенько вымыться.  Сожгли  банановые  листья  и

зажарили мясо. Но аппетит пропал. Даже раки  нас  не  соблазняли.  Долго  мы

сидели молча и глядели на луну, потом легли спать.

     Несколько дней прошло в ожидании. Затем появились первые симптомы, и мы

приготовились к худшему. Однако у меня все дело свелось к легкой  ангине,  а

Лив вынуждена была частенько бегать в лес. И только. Возможно, у нас  слегка

повысилась температура, но без градусника мы не могли ее измерить.  Вот  так

чума. Мы смеялись. Обыкновенный легкий грипп.

     Вскоре в дверь нашей бамбуковой хижины постучался неунывающий пономарь.

Однако на сей раз Тиоти не улыбался. Он  еле  держался  на  ногах.  Мы  едва

узнали нашего долговязого  весельчака:  лицо  бледное,  кашель,  воспаленные

глаза.

     Держа в руках свою шляпу, он спросил, не могу ли я спуститься в деревню

и сфотографировать его последнего сына? Чума унесла всех детей...

     Сутулясь, Тиоти медленно повел нас вниз по тропе.

     В деревне царил траур. Люди резали поросят,  в  большинстве  хижин  шли

поминки. Настроение было унылое, мрачное. Исчезли красочные пареу.  Несмотря

на жару, мужчины ходили в брюках и рубашках с длинными рукавами, женщины - в

длинных мешковатых платьях. Только ступни  оставались  голыми.  С  солнечной

улицы -  на  нары  в  темной  хижине.  Никаких  врачей.  Никаких  медсестер,

лекарств.  Никакой  возможности  покинуть  остров.  Никто   не   рассказывал

островитянам про вирусы, про инфекцию,  они  не  имели  понятия  о  гигиене.

Страшно было войти в  лишенную  окон  дощатую  или  бамбуковую  хижину,  где

молодые и старые валялись вперемешку на полу  и  умирающие  кашляли  в  лицо

соседу. Я представил себе, что выпало на долю Терииероо и Крэпелиена,  когда

испанка косила людей на Таити. В разгар эпидемии они  возили  полные  телеги

трупов в общие могилы. А тут - обыкновенный грипп...

     В лачуге Тиоти стало как-то просторнее и светлее. На пандановой циновке

на полу лежал аккуратно обернутый в белое  малыш.  Остальные  дети  пономаря

(сколько их было, мы так и не узнали) уже покоились в земле. Малыш тоже  был

мертв, и меня попросили сделать фотографию вроде тех, что островитяне видели

на стенах у Вилли.

     Мы не могли ничем помочь, кроме как прочитать лекцию о гигиене и пользе

кипяченой воды. Однако наш рассказ о вирусах никого не убедил. Им легче было

представить себе невидимого, бесплотного злого духа, чем крохотную невидимую

злую бациллу. Протестанты и католики наслышались о дьяволах  и  ангелах,  но

никто не пробовал просветить их насчет микробов и вирусов.

     Потрясенные этой трагедией,  мы  покинули  объятую  скорбью  деревню  и

направились к своему домику в дебрях. Нас ждала просторная бамбуковая хижина

- и нас угнетало чувство вины. Это нам, европейцам, следовало  бы  проводить

ночи в обществе своих микробов в душной лачуге из привозного железа и досок.

А им, полинезийцам, - спать в бамбуковой хижине  под  кровлей  из  пальмовых

листьев.   Нечестно   сложилась   меновая   торговля   белого   человека   с

островитянами. У нас не было  причин  гордиться  своим  племенем.  Стоит  ли

гордиться белой кожей, когда от нее на других падает черная тень?..

     Грипп обернулся таким бедствием, потому что поразил народ, чье здоровье

уже было подточено другими привозными недугами - туберкулезом, венерическими

заболеваниями, проказой, слоновой болезнью. Эти недуги, а также оспа  начали

косить ранее здоровых островитян после  их  первых  контактов  с  носителями

культуры с материка. Трудно винить белого человека в том, что здоровый народ

не приобрел  иммунитета.  Но  в  наши  дни  сильно  сократившееся  островное

население страдало не столько из-за малой  сопротивляемости,  сколько  из-за

малой осведомленности о том, как избежать инфекции и бороться  с  болезнями.

Тут вина белого человека очевидна.

     Веди мы в наших всесторонне защищаемых городах и поселках  такой  образ

жизни, какой навязали фату-хивцам, у нас было бы еще меньше  шансов  выжить,

чем у них. Со всех  сторон  островитян  подстерегала  инфекция.  Большинство

страдало  тем   или   иным   хроническим   заболеванием.   Особенно   широко

распространились  туберкулез  и  венерические  болезни.  Бросались  в  глаза

проказа и слоновая болезнь. Родильная горячка и выкидыши  давали  наибольшую

смертность. Сколько раз, здороваясь с островитянином,  мы  замечали,  что  у

него нет пальцев или части уха. А идя по деревне, перед каждым домом  видели

мужчину или женщину  с  толстыми,  как  бревно,  ногами.  Видели  предплечья

толщиной с бедро. У одного мужчины мошонка раздулась, словно тыква.  Местные

жители с детства привыкли к таким картинам. В их  представлении  болезнь  не

была   чем-то   ненормальным.   Она   составляла   неотъемлемую   часть   их

существования.

     У нашего старого друга Иоане, с которым мы давно  уже  не  встречались,

было полно хлопот. Он был деревенским плотником и гробовщиком. Если  больной

уже не мог подняться  с  циновки,  Иоане  приходил  со  своим  материалом  и

принимался  сколачивать  гроб  на  глазах  у  бедняги.  Надо  признать,  что

полинезийцы не боятся смерти. Они воспринимают ее как возможность  встретить

столь почитаемых легендарных предков, увидеться вновь с умершими друзьями  и

родственниками.

     При жизни фатухивцы никогда не носили обуви.  Ступни  их  были  слишком

велики. Даже священник, который все три дня устроенного  для  нас  пиршества

ходил в смокинге и шортах, при этом  оставался  босиком.  Но  после  смерти,

когда обувь больше не жала и ногам не было больно,  на  них  надевали  новые

белые тапочки. Сохранился старый обычай  хоронить  покойного  вместе  с  его

имуществом. В старых склепах мы  находили  куски  сгнивших  деревянных  чаш,

резные серьги из человеческой кости. При  нас  одного  фатухивца  захоронили

вместе со старой гармошкой, а другому положили  карточную  колоду  -  видно,

покойный очень ею дорожил. Вера в  загробную  жизнь  существовала  здесь  до

введения христианства, и считалось в порядке вещей захватить с собой на  тот

свет что-нибудь такое, что могло бы развлечь языческих предков.

     Наедине с дебрями, в пронизанной лунным  светом  бамбуковой  хижине  мы

легли на шуршащие банановые листья, немало  озадаченные  всем  увиденным.  В

глуши, вдалеке от людей  мы  чувствовали  себя  в  безопасности.  Но  что-то

терзало нас, что-то оказалось совсем не так, как мы  себе  представляли.  Мы

прибыли на этот остров, чтобы совершенно порвать с цивилизацией,  в  которую

перестали верить. А увидели в деревне людей, остро нуждающихся в достижениях

культуры. В лекарствах. В познаниях о микробах и о гигиене.

     - Лекарства - это цивилизация, - коротко заметила Лив. - Без микроскопа

Хансен не открыл бы возбудителя проказы.

     Мне нечего было ей возразить. Лекарства -  одно  из  благ  цивилизации.

Одно из многих, разумеется. Но я  твердо  считал:  кроме  музыки  и  изящных

искусств, все блага цивилизации призваны исправить беды, вызванные  разрывом

с  природой.  Да  и  музыка,  говорил  я,  нужна  постольку,  поскольку  она

компенсирует разнообразие чувств и впечатлений, утраченное человеком,  когда

он  расстался  с  первозданным  лесом.  Среди  листвы   и   мшистых   камней

предостаточно чудесной  музыки,  причем  я  подразумевал  не  щебет  птиц  и

журчание ручья, а музыку, которую ухо не слышит. Флейты  и  скрипки  созданы

нами для того, чтобы будить отклик не в барабанной перепонке, а в душе, куда

прежде доходили мелодии природы.

     Лив охотно согласилась: дома она не могла жить без музыки, обожала свои

граммофонные пластинки, часто ходила  на  концерты,  а  здесь  ни  капли  не

тоскует по музыке. Куда ни пойди, куда ни  повернись  -  новые  впечатления,

ощущения, настроения. Свет, краски, звук, запах, форма, прикосновение  -  во

всем бесконечное разнообразие, словно в душе играл огромный оркестр. Столько

музыки, что больше и не воспринять. Дома четыре стены, несменяемый интерьер,

неизменный электрический свет вызывали в нас голод по музыке, чтобы жизнь не

совсем заглохла там, в глубине  за  барабанными  перепонками.  Здесь  же,  в

лесных дебрях, музыка и реальная жизнь  виделись  нам  как  два  равноценных

способа обогащать свой духовный мир.

     Иное дело  -  медицина.  Природа  обрушила  на  нас  болезни,  и  люди,

защищаясь, изобретали лекарства.  Вирусы  и  бактерии  -  продукты  природы,

говорила Лив. Наука открывает их и пытается уничтожить.

     Я соглашался, однако  подчеркивал,  что  не  следует  забывать,  почему

природа обрушила на человека больше болезней, чем на других живых тварей.

     - Потому  что  мы  ведем  нездоровый,  неестественный  образ  жизни,  -

признавала Лив.

     - Не только поэтому, - добавлял  я.  -  Больше  всего  потому,  что  мы

посягнули на самый главный, пожалуй, закон биологической среды -  равновесие

между видами.

     Снова я прочел луне и Лив свою  любимую  лекцию  о  мелких  грызунах  и

лисах. Люди думают, что играют роль лисы, а на самом деле  они  оказались  в

роли мыши. Природа напустила всех своих  ястребов  на  двуногую  мышь.  Пять

тысяч  лет  назад  мы,  люди,  принялись  разрушать  ландшафт  на   огромных

территориях ради каких-то  избранных  видов  растений  и  облюбованных  нами

животных.  Мы  загнали  сами  себя  в  обнесенные  стенами  города.   Начали

преображать мир по  своим  собственным  меркам.  И  посягнули  при  этом  на

множество  частей   перпетуум-мобиле,   созданного   природой,   сложнейшего

механизма,  безупречный  ход  которого  зависит  от   каждого   колесика   в

отдельности. До того, как человек начал необъявленную войну против  природы,

он вел  более  или  менее  кочевой  образ  жизни,  родовые  коллективы  были

разбросаны далеко друг от друга в необъятных просторах, и  холерная  бацилла

просто не  могла  вызвать  эпидемию.  Но  когда  люди  начали  собираться  в

городских общинах, когда, нарушая  исконное  равновесие,  развели  несметные

стада домашнего скота и возделали обширные поля, природа  -  хотя  тогда  мы

этого не поняли - пустила  в  ход  скрытые  средства  обороны  -  организмы,

которые  втайне   ждали   своей   очереди   сыграть   отведенную   им   роль

нейтрализаторов вредного преобладания того или иного  вида  животного  мира.

Как только горожане стали выбрасывать  за  стены  мусор  и  отходы  в  таком

количестве, что природа не поспевала за ними убирать,  вступили  в  действие

безобидные прежде вирусы и микробы, насекомые и паразиты. Они размножились и

набросились  на  человека,  на  его  поля  и  скот,  как  лисы   и   ястребы

набрасываются на мышей и леммингов.

     Наученные горьким опытом, люди  вскоре  начали  защищаться.  Сначала  -

травами и кипяченой водой. Потом - наукой. Одного за другим они распознавали

своих крохотных и часто неразличимых простым глазом  мучителей,  вооружились

пилюлями и мазями, вакцинами и дезинсекталями и приняли  вызов  природы.  Но

природа обладает неограниченными резервами  и  ресурсами.  Один  вид  терпит

поражение  -  его  место  занимает  другой,  а  некоторые  крохотные   члены

полицейских  сил  окружающей  среды  приспособились  настолько,  что   стали

невосприимчивы к контратакам человека. Так и продолжается  борьба,  растущим

полчищам  гомо  сапиенс  дают  отпор  все  новые  охранные  отряды  природы,

единственная  цель  которых  -   восстановить   равновесие   в   разлаженном

перпетуум-мобиле природы.

     Окружавшие нас плодовые деревья выглядели прекрасно. Даже такое  нежное

и уязвимое растение, как феи,  прижилось  в  чаще.  На  Таити,  где  быстрое

обогащение прельщало  людей  больше,  чем  прочный  достаток,  где  возникли

обширные плантации монокультур, феи не устояло против болезней.

     Природа  автоматически  принимает   меры,   когда   возникает   избыток

представителей одного вида.

     - Некоторые антропологи  считают,  что  агрессивность  человека  против

своих собратьев у нас тоже  от  природы,  -  заметила  Лив,  обратившись  за

доводом к знакомой ей области общественных наук.

     - В таком случае, - сказал я, - природа заставляет человека выступать в

роли ястреба и микроба против себе подобных.

     Хотя вообще-то мне не  верилось,  чтобы  человек  от  роду  жестокостью

превосходил обезьян. А ведь обезьяны не  убивают  друг  друга.  Может  быть,

чрезмерное размножение делает зверей и людей агрессивными? При  виде  полчищ

грызунов ястребы и лисы спешат произвести на свет второй помет. Императоры и

президенты не могут заставить своих жен совершить такой же подвиг, они бегут

к генералам и мобилизуют огромные армии молодых людей.  Поощряют  родителей,

которые помогают увеличивать численность населения, ведь  для  войны  против

полчищ тоже нужны полчища.

     Может быть, в  человеке  заложен  некий  импульс  к  убийству,  который

срабатывает только при  аномальных  обстоятельствах,  например  когда  людей

становится  чересчур  много.  Возможно,  агрессия   стимулируется   страхом,

жадностью и завистью. В те далекие времена, когда отдельные  роды  кормились

тем, что собирали на деревьях, у них не было побуждения убивать друг  друга,

как нет его  у  обезьян.  Воинственный  инстинкт  проявляется,  когда  люди,

безудержно размножаясь, сталкиваются с  другими  такими  же  многочисленными

группами {4}.

     - Что касается равновесия в животном мире,  -  говорила  Лив,  -  то  я

готова с тобой согласиться. Но мне все равно невдомек, почему цивилизованные

люди подчиняются любому приказу убивать. В этом я вижу самый  большой  порок

цивилизации.

     Мы уже засыпали, вдруг  Лив  вспомнила  флюс  Тиоти.  Что  это  -  тоже

вмешательство саморегулирующейся природы?

     И сама же ответила прежде, чем я  успел  собраться  с  мыслями.  Зубная

боль, неполадки с печенью, повышенное давление  -  не  оружие  природы.  Эти

недомогания человек сам на себя навлекает неправильным образом  жизни.  Гусь

не жалуется на печень, у слонов и жирафов отличные зубы и с давлением все  в

порядке. Физические недуги развиваются, когда человек рвет связи с природой.

В эту минуту прокукарекал дикий петух, он тоже был согласен с Лив.

     Пора и поспать немного, скоро солнце взойдет...

     Солнце вовсю припекало, когда мы встали и направились  к  ручью.  Потом

сели  на  табуретках  у  открытого  окна  пожевать  кокосового   ореха.   Но

великолепный вид нас не радовал. Сознание  происходящего  в  деревне  словно

окутало зеленую долину  серой  мглой.  Можно  гордиться  лекарствами  белого

человека, но  роль  переносчика  культуры  он  выполнял  скверно.  Изображая

глобальных филантропов, белые явились со своими священниками на эти острова,

чтобы сбывать те плоды нашего изобилия, которые сулили наибольшую прибыль.

     Мы учим беспечных островитян сносить жилища предков, чтобы они покупали

у нас привозные строительные материалы. Мы отговариваем их защищать тело  от

тропического солнца лубяными одеждами, чтобы продавать им нашу  мануфактуру,

подбиваем втискивать здоровые ступни  с  естественной  подошвой  в  покупную

обувь. Учим их есть хлеб и тушенку вместо кокосового ореха  и  свежей  рыбы,

чтобы они зависели от импорта зерна и консервов. Побуждаем  их  работать  на

нас, чтобы они могли оплатить то, что мы стремимся им  продать.  Хотя  мы  в

этом не признаемся, но белый человек пришел сюда для  того,  чтобы  изменить

обстановку в свою пользу.

     С верой  в  собственные  слова  мы  говорим  каждому  новому  торговому

партнеру, что по нашим стопам идет прогресс. Мы  не  видим  другого  способа

жить разумно и осмысленно.  Ведь  другие  культуры,  пусть  даже  древние  и

классические, здоровые и простые,  отстали  от  нас  в  развитии  техники  -

значит, им следует учиться у нас. Какие бы страны  мы  ни  открывали,  всюду

сознательно  уничтожаем  существующую  культуру  и  сеем  тут  и  там  между

развалинами обрывки собственной цивилизации. И удивляемся,  когда  из  этого

винегрета выходит упадок вместо прогресса. Тешим себя выводом, что эти  люди

отсталые, раз не умеют извлечь пользу из благ нашей культуры.

     Сами-то мы ее извлекаем...  Есть  таблетки,  чтобы  расслабиться,  есть

спиртное,  чтобы  подбодриться.  Наши  врачи  пропишут,  сколько  калорий  и

витаминов нужно  для  нормального  питания.  Куда  как  далеко  ушли  мы  от

полинезийцев, которые по невежеству пили и ели то, что им давала природа,  а

потому  без  малейших  потуг  сохраняли  отменное  здоровье.  Прежде,  когда

полинезийке наставала пора рожать, она пряталась за кустом и выходила оттуда

с ребенком. И если сегодня здесь так распространена родильная  горячка,  это

потому, что полинезийцы не замедлили обзавестись  нашими  болезнями,  но  не

торопятся строить собственные больницы.

     Мы видели, как на Таити прибыли первые автомобили, видели машину  среди

пальм Такапото. Они воплощали одну из любимых теорий белого  человека:  все,

что сберегает нам мышечные усилия, - на благо. И чтобы  не  напрягаться,  мы

присобачиваем моторы к велосипедам, лодкам, газонокосилкам, бритвам и зубным

щеткам. Высиживаем сверхурочные часы, чтобы оплатить все эти предметы, потом

бежим к врачу, потому  что  переработали,  переели  и  нажили  стресс.  Врач

выписывает новый счет  и  советует  заняться  физическими  упражнениями;  мы

покупаем велосипед без колес или лодку без дна,  помещаем  их  в  подвале  и

сидим, работая педалями или веслами на одном месте,  чтобы  обрести  силы  и

здоровье, которыми обладали наши предки до изобретения мотора.

     - Пойдем сегодня на гору, поищем спелых гуаяв выше бамбуковой  рощи,  -

сказал я Лив.

     Кстати, надо было запасти еще хлебных плодов, не сидеть же и  голодать,

размышляя над бедствием, постигшим деревню. И вот мы снова в плену дебрей  и

их волшебной музыки.

     Шли дни, на острове все позабыли об опустошении, которое учинил  вирус,

доставленный шхуной. Полинезийцы - дети солнца, они живут сегодняшним  днем,

не  особенно  задумываясь  над  вчерашними  проблемами,  не  говоря  уже   о

завтрашних. И мы отдались во власть девственного леса в  поисках  пищи  и  в

надежде на новые открытия.

     В один прекрасный день, когда дерево возле  нашей  кухни  было  увешано

солидным запасом корней и плодов, мы решили сходить и взять несколько старых

черепов, которые приметили среди  заросших  развалин.  Старые  полинезийские

черепа - ценнейший материал для того, кто стремится  выяснить  происхождение

островного  народа,  ведь   полинезийцы,   как   правило,   были   типичными

длинноголовыми в  отличие  от  островитян  Индонезии  и  Малайзии,  то  есть

Юго-Восточной Азии. В этом одна из многих причин, почему никто не мог  найти

убедительного решения  полинезийской  загадки.  Полинезийцы  не  могли  быть

прямыми потомками малайцев. Кое-кто готов был считать их родиной даже Египет

и Месопотамию. Другие утверждали, что они были иудеями, представляли одно из

пропавших племен Израиля. В Германии политический выскочка по  имени  Адольф

Гитлер организовал партию, которая презирала евреев и утверждала, что только

арийцы достойны звания людей. После моего визита  в  Музей  народоведения  в

Берлине первый антрополог Гитлера профессор  Гюнтер  письменно  просил  меня

привезти ему череп с Маркизских островов, поскольку он  не  сомневался,  что

жители Полинезии - арийцы. Да и  мой  собственный  университет  заказал  мне

полинезийские черепа.

     Поразмыслив, мы пришли к выводу, что чем  собирать  их  тут  и  там  по

одному, лучше пойти на старое  кладбище  на  приморской  возвышенности:  нам

говорили, что там лежат сотни черепов.

     Путь на кладбище лежал через деревню, и для приличия  мы  в  придачу  к

набедренным повязкам надели рубашки. В деревне раздобыли старый мешок, после

чего направились к вьющейся по склону тропинке. И с досадой заметили, что за

нами увязался какой-то островитянин.

     По накаленному солнцем склону мы поднялись на  горку,  и  нам  открылся

великолепный вид на зеленую долину, которая терялась в горах далеко за нашим

домом. В другой стороне необъятный синий Тихий океан  сливался  с  пустынным

небосводом. Высоко над морем  раскинулось  выжженное  солнцем  сухое  плато,

почти без растительности, если не считать  нескольких  кокосовых  пальм.  Мы

ступили на него, сопровождаемые по пятам непрошеным спутником. Тщательно вы-

тесанные  из  красного  туфа  прямоугольные  плиты  ограждали  искусственные

террасы.  На  некоторых   плитах   были   высечены   рельефные   изображения

человеческих фигур с расставленными ногами и поднятыми над  головой  руками,

как будто они отпугивали злых духов и прочих незваных гостей.

     Заглянув через низкую ограду, мы увидели черепа с  оскаленными  зубами.

Будто страусовые яйца в инкубаторе, вплотную  друг  к  другу  лежало  больше

сотни черепов: одни - целые, побеленные лучами  сильного  солнца,  другие  -

рассыпавшиеся и позеленевшие от времени. Даже без специального циркуля  было

видно, что большинство черепов принадлежали длинноголовым,  и  признак  этот

подчас был еще ярче выражен,  чем  у  европейцев.  И  все  время  поблизости

мелькало  лицо  следившего  за  нами  островитянина.  Как  и  многие  другие

чистокровные полинезийцы, он смахивал  скорее  на  арабо-семитский,  чем  на

арийский тип.

     Удивительное собрание черепов с разнообразными характеристиками явилось

для меня первым практическим  подтверждением  принятой  большинством  ученых

гипотезы, по которой до прихода европейцев  в  Полинезии  обосновались  люди

разных расовых типов.

     Самозванный сторож глядел на нас приветливо, кроме тех случаев, когда я

поднимал с земли череп, чтобы лучше рассмотреть форму костей и зубы. Отцы  и

скорее всего деды нынешних островитян были погребены в долине на деревенском

кладбище,  основанном  миссионерами  полстолетия  назад,  но  и  здесь,   на

выжженной солнцем культовой площадке, тоже лежали их родичи,  обезглавленные

после смерти. Не знакомые нашему спутнику, дальние родичи, судя по тому, что

он не мешал мне как угодно перекладывать черепа с места на место.

     - Хотя шаманы выбрали эту сухую площадку, потому что  здесь  разложение

шло медленнее, чем в сыром лесу, всем уцелевшим черепам грозила участь  тех,

которые уже истлели  и  рассыпались  на  зеленые  осколки.  Спасти  бы  хоть

некоторые из  них  и  сохранить  для  антропологических  исследований...  Но

наблюдателю  из   деревни   было   неведомо,   что   существует   физическая

антропология. Зато и понятие о равенстве мужчины и  женщины  ему  тоже  было

неведомо, в его глазах женщина была всего лишь вахина, существо, нужное  для

ведения хозяйства и продолжения рода, а мужчина - человек. Поэтому я оставил

Лив с пустым мешком на площадке, а сам  пошел  дальше  вверх  по  гребню.  И

молчаливый шпион зашагал за мной.

     Когда мы вернулись на культовую площадку, Лив сидела в той же позе.  Но

я заметил, что мешок словно набит кокосовыми орехами.

     Прежде  чем  уходить,  мы  осмотрели  челюсти  всех  черепов  на   этом

доевропейском кладбище, изучили также отдельные зубы, выпавшие из  истлевших

челюстей. Ни малейшего намека на кариес! Зубы  некоторых  стариков  стерлись

почти до корня - вероятно, из-за примеси песка в пище. Но кариеса не было.

     Попади сюда череп нашего друга, пономаря Тиоти, его не стоило бы  труда

опознать. Невольно мы сопоставляли увиденное на старинном  кладбище  с  тем,

что наблюдали на Таити. В Папеэте, цивилизованный центр Французской Океании,

каждый месяц заходило рейсовое судно, следующее из Европы в Нумеа. На  берег

сгружали муку и другое продовольствие. Излюбленным завтраком на  Таити  стал

белый хлеб, размоченный в густом от рафинированного сахара кофе. Зубы таитян

находились в ужасающем состоянии, у многих остались  только  черные  пеньки.

Совсем иную картину  застали  мы  на  уединенных  атоллах  Туамоту.  Местные

жители, как и прежде, обходились рыбой и  кокосовыми  орехами.  Сахар  здесь

тоже употребляли, но не рафинированный. Старые  и  молодые  жевали  сахарный

тростник, и зубы у них были жемчужные - совсем, как у черепов в нашем мешке.

     Пришло время  возвращаться.  Солнце,  как  всегда  в  тропиках,  быстро

опускалось отвесно вниз, и тени  заметно  удлинились,  когда  мы  подошли  к

деревне. Здесь молчаливый спутник отстал. Мы  прошли  почти  всю  деревню  и

приготовились нырнуть в чащу, когда нас окликнули из последней хижины.

     - Хемаи те каикаи!

     Голос принадлежал деревенской красавице Тахиапитиани.  Согласно  нашему

самодельному словарику, ее призыв означал приглашение зайти и перекусить.

     - Она просто так, - прошептал я, поправляя мешок  на  плече,  чтобы  не

бросался в глаза. - Обыкновенная формула вежливости.

     - Вене  манжер!  -  повторила  она,  к  нашему  удивлению,  на  ломаном

французском языке.

     Кажется, всерьез зовет. Как быть? Во-первых, у нас  мешок  с  черепами,

во-вторых, в хижине Тахиапитиани  недолго  подхватить  какую-нибудь  заразу.

Среди мужчин, сидевших на корточках перед дверью, нам бросился в глаза  один

с разбухшими от слоновой болезни ногами. А  что  еще  нас  подстерегает?  Но

отказаться - значит, обидеть. И мы подошли к дому.

     Едва мы ступили на паэ-паэ - каменную платформу, служившую  фундаментом

бамбуковой хижины, - как нам стало ясно, что  приглашение  было  всего  лишь

вежливой фразой вроде наших "здравствуйте"  или  "добрый  вечер".  Следовало

ответить: "Спасибо, мы сыты!" - и шагать дальше.

     Поздно. Нам уже подвинули деревянные миски. Осторожно, чтобы не гремели

черепа, я опустил мешок на землю, и мы сели на корточках рядом со  всеми.  Я

надеялся, что в сумраке черепа в мешке сойдут за кокосовые орехи или  горные

ананасы. Но красавица  хозяйка  поспешила  зажечь  маленький  светильник.  К

счастью, свет от колышущегося язычка пламени не развеял  тьму  под  хлебными

деревьями. Зато он  достаточно  хорошо  осветил  содержимое  одной  из  двух

больших мисок, которые поставили между мной и Лив. В кокосовом соусе  лежали

куски сырой и далеко не свежей рыбы. Другая миска стояла в тени,  но  мы  по

запаху  сразу  определили,  что  она  содержит  пои-пои  -   главное   блюдо

большинства полинезийцев.

     Маркизцы готовили особенно острый  пои-пои.  В  глубокие  ямы  в  земле

закладывали плоды хлебного дерева  и  накрывали  широкими  листьями.  Плодам

полагалось гнить и бродить год, а то и  больше.  Получившееся  липкое  тесто

извлекали из ямы и толкли  шлифованным  каменным  пестом;  при  этом  иногда

добавляли  немного  воды  и  куски  свежих  плодов.  Ели  его  сырым.  Запах

маркизского пои-пои так силен, что нормальный нос  за  несколько  километров

учует, где идет пир. Островитяне уверяли нас, что они  с  детства  настолько

привычны к этому кислому месиву, что не могут без него обходиться.

     И вот перед нами общая миска с пои-пои. Оставалось по примеру остальных

запустить туда три пальца и  надеяться,  что  вкус  окажется  лучше  запаха.

Темнота нас выручила. Мы больше копались в миске, чем ели.

     Несколько псов подкрались к нашему мешку  и  стали  принюхиваться.  Вот

некстати... К счастью, негромкое рыгание возвестило, что трапеза окончена, и

собаки, как всегда, поспешили наброситься на остатки.

     Спало напряжение, в котором мы сами были повинны. Мимо нас промелькнуло

несколько детей; затем мы увидели, как в темноте исчезают чьи-то  толстенные

ноги. Малыши улеглись на панданусовой циновке в лачуге, оставив нас одних  с

хозяином и хозяйкой. Красивая пара:  она  -  стройная,  с  длинными  черными

волосами до бедер, он  -  высокий  крепыш.  Цвет  кожи,  как  у  арабов  или

загорелых европейцев. Губы узкие, тонкие, нос с горбинкой. Строением тела  и

чертами лица супруги отвечали  обычному  для  Полинезии  прототипу,  заметно

отличаясь от негроидных меланезийцев и низкорослых плосконосых  индонезийцев

на континентальных островах, отделяющих Полинезию от  далекой  Юго-Восточной

Азии.

     Неожиданно после еды первой заговорила женщина.

     - Вео - охотник, - сказала она, кивком указывая на мужа. -  Вео  хорошо

знает остров.

     Они перешли на шепот. Вео  обнаружил  пять  больших  пещер  в  отвесных

скалах Ханахоуа - необитаемой долины за горами, куда по суше пройти  нельзя,

слишком круто. Ему удалось подняться к двум из этих  пещер;  они  напоминали

большие дома. У входа, преграждая путь, стоят огромные деревянные  тики;  за

ними Вео рассмотрел множество старинных орудий, украшений и мелких божков из

дерева и камня. Зная, что старые погребальные пещеры охраняются табу, Вео не

решился входить.

     Подбодряемый женой, Вео вызвался за вознаграждение  показать  нам,  где

находятся пещеры. Дело в том, что в Ханахоуа можно попасть только с моря, да

и то прибой на восточном побережье такой сильный, что  на  обычной  рыбачьей

лодке к берегу не  пристанешь.  С  одной  шхуны  туда  посылали  шлюпку,  но

пришлось возвращаться, потому что волны грозили разбить  ее  о  камни.  Лишь

большая морская пирога годится. А их на всем острове  осталось  только  три.

Если я смогу нанять такую пирогу с четырьмя сильными гребцами,  Вео  покажет

путь.

     Луна поднялась  высоко  над  хлебными  деревьями,  когда  мы  завершили

секретные переговоры и заковыляли вверх по долине с нашей  необычной  ношей.

Придя в хижину, я сунул мешок под нары, но сперва пришлось вынуть три черепа

и положить отдельно.

     Через несколько дней Лив разбудила меня среди ночи.

     - В доме кто-то есть! - прошептала она мне на ухо.

     Лежа с краю, я приоткрыл один глаз и при свете яркой луны убедился, что

в хижине, кроме нас, нет никого.

     - Но я слышала шум, - настаивала Лив.

     - Может быть, это людоеды под нарами ворочаются,  -  успокоил  я  ее  и

приготовился дальше спать.

     Но тут же мы оба подскочили, сна как не бывало.  Под  койкой  и  впрямь

жутко стучали кости. Мы наклонились  -  и  не  поверили  своим  глазам.  Три

черепа, положенных отдельно, качались и  кивали,  будто  сговаривались,  как

выбраться из хижины.

     Лив завизжала, у меня екнуло сердце. Какая-то  тень  юркнула  в  другой

конец хижины. Мелькнул и скрылся  под  бамбуковой  плетенкой  тонкий  хвост.

Безобидная плодовая крыса... Забралась в один из  черепов,  потом  испуганно

заметалась в тесной темнице, и все три черепа начали качаться со стуком.

     Мы выглянули в окно. Вознесшие свои кроны над мирным  лесом,  озаренные

луной пальмы лукаво кивали нам,

 

 

     Один в безмолвном мире. Только дебри  кругом.  Темно-зеленый  мир,  где

солнечные  лучи  золотыми  прядями  свисают  с  макушек  деревьев-великанов.

Полуденное солнце в первозданном лесу. Никакого движения. Никаких  звуков  -

ни в небе, ни на земле. Полная тишина. Лишь где-то  далеко-далеко  время  от

времени падают кокосовые орехи. Все восприятие мира  сводится  к  тому,  что

голая спина ощущает прикосновение мягкой прохладной  травы,  а  нос  обоняет

запахи плодородной почвы и растительности. Раскинув руки и ноги, я простерся

с закрытыми глазами  рядом  с  тяжелой  ношей  дров  и  феи  и  наслаждаюсь,

наслаждаюсь током крови во всех частях  тела  и  наполняющим  легкие  свежим

лесным воздухом.

     Лежу неподвижно и вижу солнце сквозь веки. Солнце одно в  небе,  как  я

один в моем мире, и такое же  безмолвное,  недвижимое,  как  все  остальное.

Земной шар перестал вращаться. Ни шороха,  ни  треска.  А  где  то  на  этой

планете - оживленные улицы с шумным движением. Дикая, невероятная мысль.

     Еще один орех упал, подчеркивая тишину. Весь мир притих.  Я  повернулся

на живот, чтобы убедиться, что хоть я способен двигаться и производить  шум.

У меня появилось общество. Коричневый  муравьишка,  волоча  сухую  соломину,

пробивался сквозь чащу из травы и листьев у меня  под  самым  носом.  Другой

муравей  двигался  зигзагами  ему  навстречу.  На  ходу  погладил   товарища

щупиками, словно сказал:  "Молодец,  дружище,  царица  ждет  как  раз  такую

штуковину". Помочь малышу с его ношей? Да ведь  непохоже,  чтобы  он  устал.

Знай себе пробивается дальше, то и дело помахивая  щупиками  так  энергично,

будто только что вышел в путь. Кто-нибудь видел хоть раз  усталого  муравья?

Усталость,  неприятная  усталость-удел  преследуемых   животных,   рабов   и

современных людей. Служащему так же  утомительно  пройти  пять  кварталов  с

тяжелым портфелем в руке, как лесному жителю пересечь  долину  с  козлом  на

спине. Для того, кто годами сидел на месте, так же трудно  начать  лазить  и

бегать, как для того, кто несколько недель провел в постели, встать и начать

ходить. Странно устроено наше тело: лелей его - и начнешь уставать от  самой

малости, упражняй его - и не будешь знать устали.

     Я вскочил на ноги: внизу, в долине, заржала  лошадь.  Но  дикие  лошади

паслись высоко в горах. И в долине не встретишь лошадь без всадника.  Кто-то

направляется вверх по долине. А Лив одна дома.

     Живо вскинув на плечо коромысло, я затрусил  вниз  по  склону  со  всей

прытью, какую позволяли густой подлесок и босые ступни.

     Лив сидела одна  подле  кухонного  навеса  и  натирала  кокосовый  орех

зубчатой раковиной, некогда обработанной  для  этой  цели  кем-то  из  наших

полинезийских предшественников. Она ждала феи, чтобы  приготовить  блюдо  по

новому, ею самой придуманному рецепту. Хотелось  есть.  Я  раскопал  в  золе

угли, подложил сухие веточки, и тотчас вспыхнул  костерок,  словно  я  нажал

включатель. Мы всегда аккуратно присыпали золой головешки  с  вечера.  И  не

жалели об отсутствии спичек, разве что когда  приходилось  заново  разводить

костер  трением  острой  палочки  о  сухую  сердцевину  расщепленной   ветки

гибискуса. Трудоемкий способ...

     Только костер разгорелся, как пришлось опять засыпать  угли.  К  хижине

подъехал юный всадник с весточкой от капитана  Брандера:  "Тереора"  бросила

якорь в заливе, и кроме капитана на борту  находится  один  наш  французский

приятель. Брандер настаивал на том, чтобы  мы  его  навестили;  пока  мы  не

явимся, дальше он не поплывет.

 

     Долбленка пронесла нас через прибой, штурмующий галечный пляж  Омоа,  и

доставила к шхуне. Радостные и удивленные глаза смотрели, как мы поднимаемся

по трапу. Удивленные потому, что мы были абсолютно здоровы и не помышляли  о

том, чтобы покидать остров. До  южной  части  архипелага  неведомыми  путями

дошли слухи, будто нас поразила слоновая болезнь и мы только и  ждем,  когда

нас заберут. Брандер даже по-отцовски  рассердился  и  обиделся,  когда  все

попытки уговорить нас следовать обратно на Таити  оказались  напрасными.  Мы

вручили ему пачку писем, адресованных нашим родителям, и попросили  заверить

вождя Терииероо, что никогда еще не чувствовали себя так  превосходно  и  не

собираемся возвращаться к современной цивилизации. Ни в коем случае.

     На палубе "Тереоры" удобно устроился французский  художник  по  фамилии

Алло, который запечатлевал на полотне райские пейзажи. Старый  знакомый:  он

прибыл на Таити тем же пароходом, что и мы.

     Когда мы сели в лодку, чтобы вернуться на берег,  Алло  попросил  взять

его с собой и показать ему наше жилище в  дебрях.  Однако  песчаные  мухи  и

комары  заставили  его  быстро  передумать.  Он   поспешил   дезинфицировать

комариные укусы и вернулся к кистям и палитре на шхуне,  где  ветер  отгонял

всех крылатых посетителей и где он мог без помех писать подлинный  рай.  Нам

вспомнились слова учителя  на  Таити:  никто  не  рисует  современному  миру

подлинную картину Полинезии. В самом деле, нельзя  же  требовать  от  нашего

друга художника, чтобы он изображал на своих полотнах рои комаров.

     "Тереора" подняла якорь и пошла дальше. Словно нас на  какие-то  минуты

обдало напряженным дыханием далекого мира. Теперь не  скоро  жди  следующего

захода. Мы снова углубились в дебри, возвращаясь к своему  мирному  очагу  в

глубине долины,

     Вео обещал показать нам пещеры с сокровищами. Пономарь  Тиоти  вызвался

помочь ему  раздобыть  лодку  и  гребцов.  Мы  ждали,  ждали,  но  никто  не

показывался. Правда, судя по облакам  над  вершинами  Тауаоуохо,  ветер  был

сильнее обычного. Очевидно, на море большое волнение.

     Наконец в один прекрасный день на нашей  королевской  террасе  уже  под

вечер появился пономарь. Он принес  свежей  рыбы,  и  мы  поняли,  что  море

успокоилось. Деревенские выходили на лодках на рыбную ловлю.

     Лив приготовила отменный ужин - жареная рыба и таро. Тем временем мы  с

Тиоти, сидя на каменной приступке, обсуждали наши планы.  Впрочем,  пономарю

не сиделось спокойно, он все время ерзал и почесывал спину. Я понял:  что-то

неладно. И услышал  подтверждение:  "Тереора"  доставила  на  остров  патера

Викторина. Так звали католического священника, который не один  десяток  лет

странствовал от острова к острову  в  Маркизском  архипелаге  и  у  которого

Пакеекее и Тиоти пытались  переманивать  прихожан,  когда  дули  в  огромную

раковину, зазывая желающих в свою бамбуковую  церковь.  На  беду,  патер  не

поехал дальше на "Тереоре", а остался на Фату-Хиве. И  поселился  в  дощатом

домике возле католической церкви.

     - Ну и что? - подумали мы. - Не съест же он нас.

     Но Тиоти явно рассуждал иначе.  Гробовщик  Иоане  и  многие  другие  не

замедлили доложить патеру, что  в  дебрях  поселились  двое  белых,  которые

общаются только с протестантским священником и пономарем. Неприятная новость

потрясла патера Викторина. Какие  чужеземцы  обычно  поселяются  на  здешних

островах? Миссионеры, готовые рисковать здоровьем  и  жизнью  во  имя  своей

веры. Все ясно: мы - миссионеры-протестанты, посланные помочь Пакеекее в его

недостойных попытках переманить записанные в книгах патера  Викторина  души,

которые  привела   в   лоно   христианства   первая   католическая   миссия,

действовавшая на Фату-Хиве. Мы понимали тревогу  патера  -  достаточно  было

вспомнить, что рассказывал нам капитан Брандер, когда по пути сюда мы  зашли

на атолл Такароа. Незадолго  до  того  на  Такароа  прибыли  два  мормонских

проповедника и обратили в свою веру всех трехсот жителей атолла. Всех, кроме

двух: католический и протестантский священник остались при своей  религии  и

каждый при просторной дощатой церкви.

     Смеясь, мы попросили Тиоти заверить патера, что мы вовсе не миссионеры.

Мы собираем животных, а не души.

     Но Тиоти  продолжал  почесывать  спину.  Он  был  сильно  озабочен.  Не

французский патер его пугал, а враги  из  числа  собственных  соплеменников.

Когда приезжает патер, они изо всех сил досаждают Тиоти и Пакеекее. Даже  не

здороваются с ними. А стоит патеру уехать, все становится на свои места. Без

него люди не очень-то думают о религии.

     Конечно, Тиоти преувеличивал, и все же нам стало не по себе,  когда  он

принялся расписывать, что нам грозит. Дескать, Хаии -  тот  самый  старик  с

распухшими от болезни ногами, с которым мы ели  из  одной  миски  у  Вео,  -

однажды преподнес протестантскому священнику калебас с  апельсиновым  пивом,

куда добавил свою мочу. Хотел заразить Пакеекее. Вот и нас ждет что-нибудь в

этом роде. Да мало ли способов навредить нам, живущим вдалеке от деревни.  И

уж во всяком случае сейчас нечего даже думать о вылазке на восточную сторону

острова.

     Слова  Тиоти  нас  обескуражили.  Может  быть,  он  ошибается?   Совсем

пренебречь предупреждением было бы глупо, но как поступить? Остается одно  -

самим проверить обстановку.

     Проводив Тиоти, мы отправились в деревню,  чтобы  поговорить  с  Вео  и

Тахиапитиани. Тиоти был прав. Вео явно смутило наше посещение. Он  объяснил,

что никто не  даст  нам  лодку  за  скромную  плату.  А  главное,  никто  не

согласится помочь с греблей. Чтобы показать, что втайне  они  дорожат  нашей

дружбой, супруги доверили нам  секрет:  один  деревенский  житель  держит  в

коробке самку скорпиона с детенышами, задумал подбросить ее в нашу хижину.

     Прежде на  Маркизских  островах  скорпионы  не  водились.  Но,  видимо,

какая-то шхуна завезла на ФатуХиву оплодотворенную самку; да я и сам находил

под камнями на берегу большущих скорпионов.

     Разозлившись, я хотел тотчас пойти к патеру Викторину, но Лив успокоила

меня, посоветовала воздержаться  от  поспешных  действий.  Ведь  нам  некуда

деться с острова.

     Всю ночь  мы  лежали  и  прислушивались  к  подозрительным  шорохам.  И

обсуждали  различные  планы.  Наконец  задолго  до  восхода  солнца  встали,

отыскали свою старую палатку и уложили ее в мешок вместе с двумя  пледами  и

железным котелком. Решили пожить на горном плато, пока не улягутся страсти в

деревне Омоа.

     Спустившись  по  тропе  на  берег,  постучались  в  дом  Тиоти.  Собаки

разбудили всю деревню; заспанный хозяин уже успел напялить  свою  соломенную

шляпу. Он живо оседлал кобылу для Лив, потом сходил к Пакеекее за  жеребцом,

чтобы погрузить на него наш мешок, а  также  добрый  запас  орехов,  таро  и

фруктов. Мы получили даже пару банок  тушенки,  доставленной  на  "Тереоре",

ведь в горах можно было рассчитывать лишь на сочные плоды манго и гуаяву.

     Рассвет только занимался, когда мы взяли курс через  деревню  к  тропе,

ведущей  в  горы.  Стук  копыт  выманил  из   домов   любопытных.   Нас   не

приветствовали обычным "каоха нуи", островитяне стояли и  перешептывались  с

презрительными и недоумевающими минами. Мы миновали домик патера; он спал.

     В северном углу бухты наш маленький караван ступил  на  тропу,  которая

вилась в кишащих осами густых зарослях гуаявы. Впереди ехала Лив, за ней шли

пешком мы с Тиоти, замыкал шествие Пахо,  ведя  на  поводу  вьючную  лошадь.

Двенадцатилетний Пахо был приемным сыном протестантского священника.

     Мы медленно поднимались над окутанной  сумраком  долиной,  одновременно

поднималось солнце, а с ним и наше  настроение.  Мы  смеялись  над  жителями

деревни внизу - не так-то легко нас сокрушить! Правда, на какое-то время  мы

забыли, как прекрасна жизнь. Теперь же  снова  душу  переполнило  ликование,

сознание полной свободы и счастья. В нашем распоряжении было все  на  свете.

Солнце - наше, весь мир - наш. Наше  достояние  не  замыкалось  в  границах,

обозначающих частное владение. Обрубив  узы,  привязывающие  нас  к  частной

собственности, мы стали свободны, как горные козы и  кукушка.  Подобно  нам,

они располагали всем миром. У нашего дома не было стен, ограды. Мы не видели

и не ощущали никаких границ, кроме далекого горизонта,  а  он  отступал  все

дальше с каждой петлей крутой тропинки.

     Румяное утреннее солнце оторвалось от земли и парило над  ржаво-красным

гребнем по ту сторону долины. Дул  свежий,  прохладный  ветерок;  безбрежное

море простиралось вокруг острова, обнимало всю планету, словно  гору  Арарат

во времена Ноя. Мы поднимались на вершину Арарата.

     Наконец-то мы на крыше острова.  Лес  кончился,  его  сменили  трава  и

папоротник, по которому ковровой дорожкой тянулась тропа, такая же  красная,

как пики, возвышавшиеся впереди дворцовыми башнями. Высоко  мы  забрались...

Справа в зеленую расселину долины Омоа обрывались крутые склоны, зазубренные

остатки кратерных стен. Наша бамбуковая хижина была скрыта далеко внизу  под

сплошным лесным пологом, который с высоты напоминал густой мох  с  торчащими

над ним косматыми цветками пальмовых крон.

     Воздух становился прохладнее и разреженнее. Мы  очутились  на  открытом

плато. Здесь надо было дышать глубже, и  мы  чувствовали  себя  так,  словно

пробуждались к реальности после лесной дремоты.  Может  быть,  и  впрямь  мы

дремали внизу, в дебрях? Во всяком случае теперь дремоты не было и в помине.

Мы вступили в мир, который еще никем не изучался. Мир,  отличный  от  всего,

что мы прежде видели. Белое пятно на карте. Скудная литература о  Маркизских

островах характеризовала его как выжженную солнцем  пустыню.  И  когда  наши

друзья островитяне  рассказывали  нам  про  это  плато,  их  описания  резко

отличались друг от друга.

     Теперь мы поняли, почему так  было.  Нас  окружал  ландшафт,  подобного

которому по красоте и разнообразию  мы  еще  никогда  не  видели.  Волнистая

равнина - и отлогие бугры и холмы; глубокие ущелья и расселины,  а  вдали  -

рвущиеся к небу скалы и пики. Где же тут выжженная пустыня? Ущелья  заполнял

темный дождевой лес, непроходимые заросли. А торчащие холмы покрывала  трава

с папоротником.

     На  склонах  и  равнинах  -  саванна  и  редколесье;   местами   только

древовидные папоротники отбрасывали тень, словно зонты. А сколько  цветковых

собралось здесь, чтобы поклоняться солнцу! Внизу, в  долине,  кроны  могучих

деревьев  перехватывали  благодатные  лучи  светила,  не   оставляя   ничего

цветочкам на земле.

     От цветка к цветку сновали редкостные бабочки и  пестрые  жуки,  мелкие

пичуги порхали с дерева на дерево. Люди здесь не селились. Для  полинезийцев

было слишком холодно, а нас климат на  высоте  около  тысячи  метров  только

бодрил. Тиоти и Пахо дрожали и стучали зубами. Уверяли нас, что мы пропадем.

На ночь тут оставаться невозможно -  как  только  зайдет  солнце,  окоченеем

насмерть.

     Мы рассказали им про нашу родину, где вода порой замерзает так, что  по

ней можно ходить, ее можно разбивать, будто оконное стекло, а в холодные дни

на землю и на шляпы сыплется дождь, похожий на соль или сахар. Тиоти и  Пахо

покатывались со смеху, продолжая стучать зубами. Пришлось  сказать,  что  мы

пошутили, не то они посчитали бы нас отъявленными лжецами.

     Юный Пахо был обаятельный весельчак и неутомимый проказник.  То  мчится

по тропе, будто ковбой, то выскакивает из-за камня с жутким криком, то мигом

взбегает на  высоченную  пальму.  Пусть  он  был  лгунишка,  воришка,  гроза

девчонок - все равно  мы  восхищались  его  бьющей  через  край  энергией  и

весельем.

     Мы продолжали двигаться по красной тропе среди зарослей  папоротника  и

гуаявы, вдруг Пахо выпустил поводья своего коня и ринулся  вниз  по  склону.

Два шага - прыжок, два шага - прыжок, и вот уже скрылся из  виду  в  кустах.

Минутой позже мы услышали душераздирающий  визг,  а  затем  снова  показался

Пахо. Он прижимал к себе отчаянно отбивающуюся тварь. Так визжать мог только

поросенок. Чтобы заглушить возмущенные  вопли  своей  добычи,  торжествующий

Пахо, продираясь сквозь густой папоротник, сам издавал ликующие крики. Одной

рукой он обхватил брюхо поросенка, другой сжимал его рыло.

     Внезапно у меня перехватило дыхание. В кустах справа показалась  черная

спина дикой свиньи, а слева бежала еще одна. Ощетинившись, они мчались прямо

на парнишку, который похитил их отпрыска.

     Мы закричали, предупреждая Пахо об опасности, но, когда первая  свинья,

наклонив голову и оскалив торчащие вверх клыки, пошла в атаку,  он  не  хуже

матадора отскочил в сторону  и  пропустил  разъяренного  зверя  мимо.  Новый

прыжок - вторая свинья тоже промахнулась. Пахо продолжал увертываться  и  не

помышлял отпускать добычу. Выскочив на тропу, он с невозмутимым видом вручил

нам свой трофей. Криками и камнями мы отогнали свиней,  но,  когда  пономарь

попытался связать толстячка лубяной веревкой,  тот  укусил  его  за  руку  и

улепетнул через папоротник, подпрыгивая, будто футбольный мяч. Мне  пришлось

ухватить Пахо за руку и крепко держать его, чтобы не бросился в погоню.

     Несколько дальше Пахо  показал  нам  холодный  источник.  Всего-навсего

заполненная  водой  ямка  в  красной   земле,   а   название   внушительное:

Те-умукеукеу  -  "Козий  очаг".  Решив  остановиться  здесь,  мы   принялись

развьючивать коня, а Тиоти и Пахо поспешили проститься с нами и двинулись  в

обратный путь;

     И вот мы разбиваем лагерь среди ландшафта, живописнее  которого  нельзя

себе представить. Для палатки  выбрали  место  под  осыпанным  алым  цветом,

отдельно стоящим деревом и стали рвать косматый  папоротник  для  подстилки.

Неподалеку тянулась опушка  горного  леса  с  незнакомыми  нам  деревьями  и

цветами, а над лесом возвышалась гряда,  делящая  остров  на  две  части.  В

другой стороне простирались  луга,  зеленели  гребни,  поросшие  древовидным

папоротником, дальше обрывались отвесные скалы долины Ханававе,  в  просвете

голубело море.

     Вечером и впрямь похолодало.  С  немалым  трудом  разожгли  мы  костер;

наконец над котелком поднялся душистый пар.  Чашки  из  скорлупы  кокосового

ореха согрели руки и глотку чаем из сушеных апельсиновых листьев.

     Когда понадобился стол для печеных плодов хлебного дерева, которые  Лив

выгребла из золы, я перевернул плоской стороной вверх  большой  камень.  Под

камнем притаился единственный змей этого рая - ядовитая тысяченожка длиной с

мою кисть, блестящая, как золотой браслет. Она отчаянно извивалась,  защищая

свое сокровище - гроздь  яичек.  Я  постарался  поплотнее  застегнуть  замок

палатки, и мы хорошенько  встряхнули  одеяла,  прежде  чем  ложиться  спать.

Молодой месяц заступил на пост, охраняя сказочную страну Фату-Хивы.

     Вскоре выяснилось, что мы не единственные обитатели  этой  страны.  Нас

разбудил топот. Кто-то мчался галопом, и, судя по звуку, не дикая свинья,  а

животное покрупнее. Может  быть,  к  нам  скачут  островитяне?  Наши  лошади

дергали привязь и ржали, то ли  от  испуга,  то  ли  от  возбуждения.  Топот

прекратился. Дикий скот? Одичавшие лошади? Или охраняющий свое стадо  бык?..

Нам говорили, что горы кишат одичавшим скотом. Есть лошади,  даже  ослы.  Мы

лежали с колотящимся сердцем, готовые в любую секунду выскочить из  палатки.

Но никто не задевал растяжки.  Наконец  мы  уснули.  Когда  утреннее  солнце

нагрело палатку, Лив выбралась наружу и раздула костер из вчерашних углей, а

я сходил с котелком к роднику. Сколько мы ни смотрели кругом - никого. И все

же немного погодя мы обнаружили наших ночных гостей. Три коня, три красавца,

хвост почти до земли, стояли неподвижно на опушке и глядели на нас.

     Не одно поколение лошадей бродило на воле в  безлюдных  горах.  Подобно

встреченным нами в лесу  собакам  и  кошкам,  они  происходили  от  домашних

животных. Когда европейцы впервые пришли  на  Маркизы,  они  застали  только

косматую меланезийскую свинью с  клыками,  как  у  дикого  кабана.  Согласно

преданиям, первые здешние поселенцы не знали свинью, но потом им даровал  ее

мореплаватель Хаии, который доставил на Маркизские острова свиней и  кур  по

меньшей мере за триста лет до того, как  европейцы  начали  осваивать  Тихий

океан.

     Поскольку маркизцы изо всех домашних животных знали только свинью,  они

были немало поражены, когда первые европейские парусники привезли  неведомых

четвероногих. Новых животных полинезийцы приняли за  странные  разновидности

свиньи. Коза здесь стала называться  "свинья-с-зубами-на-голове",  лошадь  -

"свинья-которая-быстро-бегает-по-тропе".

     После того, что мы наблюдали во время эпидемии  гриппа,  нетрудно  было

представить себе, почему домашние животные уходили в лес и дичали.  Двуногие

хозяева исчезали, и голод заставлял скот ломать ограду и рвать путы.

     Мы спасались только встречи с дикими  собаками.  Большие  и  малые  псы

всевозможных пород и разных мастей охотились стаями.  Лая  и  подвывай,  они

гонялись за овцами и козами, не гнушались  и  теленком,  Если  в  схватке  с

дикими свиньями одна из собак погибала, распоротая острыми  клыками,  другие

псы тотчас набрасывались на нее.

     Дикие кошки ловили плодовых крыс на  деревьях,  хватали  птиц,  грабили

гнезда. Даже плодовые крысы воровали  яйца  из  гнезд,  забираясь  на  самые

тонкие ветки. Словом, кошки и крысы оказались  подлинной  грозой  маркизских

птиц, и многие виды пернатых стали редкостью. Морские птицы чувствовали себя

спокойнее, ведь они гнездились на отвесных скалах, куда  кошки  и  крысы  не

могли пробраться.

     Отсутствие  археологического  материала  в  горах  возмещалось  фауной,

которая являла собой примечательный образец  экологического  приспособления.

Так что без дела мы не сидели, хотя еду на первое время привезли с собой, не

надо тратить время на добычу пропитания, и лошадям тоже было где пастись. Да

и что тут добавить к нашим  припасам?  Кокосовые  пальмы  попадались  редко,

бананы - еще реже, и далеко не  все  они  плодоносили.  Мы  нашли  несколько

огромных манговых деревьев с грушевидными плодами, которые были мельче манго

в  долине  и  без  такого  ярко  выраженного  хвойного  привкуса.  Плоды  на

многочисленных кустах гуаявы напоминали желтые яблочки с начинкой из малины,

но лучшие из них раньше нас собрали дикие животные.

     Мы наслаждались горным  воздухом.  И  думали  о  том,  что  в  открытой

местности трудно укрыться. Правда,  зато  и  легче  заметить  приближающихся

посетителей.

     На третий день мы увидели то, чего опасались: на  склоне  голого  холма

показалась кавалькада. Медленно поднявшись на макушку, всадники остановились

четкими силуэтами на фоне неба, высмотрели нашу палатку и  помчались  к  нам

галопом через саванну.

     Доскакали, снова остановились. Поздоровались, не слезая с  коней.  Лица

были отнюдь не приветливые, однако выражали скорее любопытство, чем  угрозу.

Явно решили проверить, в  самом  ли  деле  мы  живем  в  горах  или  затеяли

какую-нибудь каверзу. Скажем, спустились в долину Ханававе  в  роли  агентов

Пакеекее. Поначалу угрюмые и  недоверчивые,  гости  явно  успокоились  после

того,  как  мы  показали  им  банки  с  тысяченожками,  улитками,  жуками  и

бабочками. Они хлестнули своих коней, и мы снова остались одни.

     После этого визита мы почувствовали себя спокойнее. И все же  старались

не отходить далеко от своих лошадей, кроме тех случаев, когда изучали какую-

нибудь лощину с совсем уж непроходимыми зарослями. Жеребец по кличке Туивета

родился на воле в горах и был покрупнее. Жители Омоа иногда  поднимались  на

плато,  чтобы  ловить  арканом  жеребят.  Небольшие  ростом,  но  крепкие  и

норовистые, дикие лошадки обладали врожденным  чувством  равновесия.  Горные

тропы нередко следовали вдоль узких полочек  над  зазубренными  скалами  или

беснующимся далеко внизу прибоем. Невольно  у  нас  щекотало  под  ложечкой,

когда лошадь жалась к самому краю,  чтобы  пощипать  свисающую  траву.  Роль

поводьев выполняла обвязанная вокруг конской морды лубяная веревка, и, когда

мы пытались отвернуть от края голову  лошади,  она  принималась  дыбиться  и

взбрыкивать над обрывом. Лучше уж предоставить упрямому четвероногому самому

следить за равновесием, хотя бы  при  этом  одна  ваша  нога  болталась  над

бездной... Мы быстро усвоили, что можно слепо положиться на горных  лошадок,

они никогда не оступались.  Даже  в  безлунные  ночи,  когда  мы  не  видели

собственных ног, лошади смело ступали  по  узким  полочкам.  Только  однажды

услышали мы рассказ про островитянина, который сорвался в пропасть вместе  с

конем. Но тропа в тот раз была мокрая и скользкая после сильного дождя.

     Да и нам довелось пережить неприятные  минуты  на  скальной  полке  над

долиной Ханававе. Лив шла впереди, я следовал за ней, за мной выступали  обе

лошади. Вольнолюбивого Туивету, который нес наши вещи, я вел  на  поводу,  а

смирная кобыла сама шагала за ним. Местами полка была меньше метра в ширину,

и так как мы здесь прежде не бывали, то предпочли идти пешком. В  седле  нам

грозила опасность защемить ногу между конским  крупом  и  отвесной  каменной

стеной слева, а справа - обрыв до самого дна долины. Прижимаясь к стенке, мы

продвигались не спеша и наслаждались великолепным  видом.  Внезапно  впереди

показались три дикие лошади. Ни вперед пройти, ни назад податься! Первым шел

жеребец, за ним кобыла и курчавый жеребенок. Кобыла с жеребенком повернули и

скрылись  за  поворотом,  а  жеребец  застыл,   словно   бронзовая   статуя,

приготовившись защищать свое семейство.

     Туивета  вскинул  голову  вверх  и  вызывающе   заржал,   потом   решил

протиснуться мимо нас к противнику. Дикий жеребец принял  вызов  и  медленно

пошел ему навстречу. Я попробовал  удержать  Туивету  за  повод,  но  он  не

обратил никакого внимания на мои жалкие потуги и поднялся на дыбы. Я крикнул

Лив, чтобы прижалась к скале, и сам сделал то  же  самое.  В  ту  же  минуту

Туивета вырвался и бросился вперед. Мы ощутили сильный толчок и увидели, как

два жеребца встретились в поединке. Секунду они стояли, дрожа всеми  мышцами

и скрестив шеи, словно сабельные клинки.  Испытав  таким  способом  мужество

противника, схватились всерьез.  Кусались,  брыкались,  ржали,  вставали  на

дыбы. Мы ждали, что вот-вот кто-нибудь  из  них  сорвется  в  пропасть,  как

сорвалась на наших глазах коза, которую загнали  дикие  собаки.  Но  жеребцы

держались на тропе. Хуже пришлось нашим  вещам.  Они  взлетели  в  воздух  и

исчезли за краем обрыва. Только палатка и  пледы  застряли  в  трещине  ниже

тропы, все остальное скрылось из виду. Пропал наш провиант.

     Туивета выиграл поединок. Дикий жеребец с  достоинством  отступил,  дав

кобыле с жеребенком достаточно  времени,  чтобы  уйти  от  нас  подальше.  И

Туивета больше не упирался, когда я отважился подойти к нему  и  взяться  за

повод. Он гордился победой - и был явно обескуражен, когда повернул голову и

увидел, что вьюка нет.

     Еще день мы перебивались сочными плодами манго и  гуаявы,  потом  голод

вынудил нас спуститься с гор. Фрукты отменные,  нисколько  не  хуже  груш  и

персиков, но организм требовал более  плотной  пищи.  Хотелось  рыбы,  мяса,

кокосовых орехов, хлебных плодов. Мы соскучились по нашим ракам,  по  нашему

феи. Вспомнился толстый поросеночек, но  нам  больше  не  встречались  дикие

свиньи. Пусть в долине нас ждут скорпионы Хаии и прочие гадости.  Голод  еще

хуже. Мечтая о сытной, богатой крахмалом еде, мы  молча  двинулись  вниз  по

естественной красной ковровой дорожке.

     В  жаркую  долину  Омоа  мы  спустились  обновленными,  ощущая   прилив

бодрости. Голод голодом, а дни, проведенные в горах, дали нам заряд энергии.

Мы поняли, что бежать из долины, даже не повстречавшись с человеком, который

был повинен в изменившемся отношении островитян к нам  двоим,  побудила  нас

навеянная дебрями вялость. И, подойдя к деревне, направились прямиком к дому

патера Викторина.

     Позади католической церковки стояли два домика с  тенистыми  верандами,

застекленными окнами, железными крышами. Один  из  них  пустовал.  В  начале

века,  когда  остров  еще  был  густо  населен  и  обещал   стать   частицей

цивилизованного  мира,  здесь  помещалась  жандармерия  и  жил   французский

администратор. На открытой террасе в углу валялся барабан. В  былые  славные

времена Иоане ходил по деревне и бил в этот барабан, когда в  бухте  бросала

якорь какая-нибудь шхуна. Дела давно минувших дней...

     Оказавшиеся поблизости островитяне удивленно воззрились на  нас,  когда

мы  привязали  лошадей  и  направились  к  следующему  домику,  где   сидел,

окруженный детишками, человек в длинной сутане. Он обучал детей грамоте. Они

совсем не знали букв. При виде нас он встал, и мы  познакомились  с  патером

Викторином. Маленький, щуплый патер буквально тонул  в  чересчур  просторном

облачении. Он принял нас очень вежливо и предложил сесть.

     Сидим  и  мучаемся  от  неловкости.  Я  еще  никогда  не  встречался  с

католическим патером. Да и протестантских священников знал не так уж  много,

фактически - одного Пакеекее. Моя мать верила только в Дарвина, отец, хоть и

был верующим христианином, в церковь не ходил. Крестить-то меня крестили, но

от конфирмации я, единственный из всего класса, отказался. О  священниках  у

меня было такое же смутное и превратное представление, какое было о девочках

в школьные годы. Люди, конечно, но совсем другого сорта, и непонятно, как  с

ними обращаться.

     Человечек в черной  сутане  явно  был  смущен  не  меньше  моего.  Дело

происходило задолго до того, как различные ветви христианской  церкви  стали

на путь примирения. Широко улыбаясь, он пристально смотрел на меня  и  ждал,

что я скажу. Наконец спросил, не из Европы ли мы? Мы  рассказали  кое-что  о

себе и дали понять, что приехали вовсе  не  для  того,  чтобы  включиться  в

поединок между ним  и  Пакеекее,  нас  занимает,  как  жили  островитяне  до

прибытия миссионеров, интересует также происхождение местной фауны.

     Патер деликатно сменил тему и принялся рассказывать о  своей  жизни  на

Маркизских островах. Уже тридцать три года, как патер Викторин покинул Лозер

во Франции и один странствовал здесь с острова на остров. Один тридцать  три

года утешал болящих и умирающих, один спал в темных лачугах,  ел  пои-пои  и

другие подозрительные блюда. Всегда один. Ни с кем из маркизцев у  него  нет

личной дружбы. Никто не зовет его в гости. Пальмы и цветы его  не  радовали,

здешняя природа ему, как и капитану Брандеру, казалась мрачной и угнетающей.

Весь Фату-Хива сводился для него к церкви и маленькому домику,  где  женская

рука не касалась пола и стен. Его гордостью,  его  страстью  была  книга,  в

которой значились души спасенных  от  преисподней  островитян.  Только  двух

недоставало.

     Рассказывая, патер все время поправлял спускающуюся  на  черные  сапоги

сутану. Тем не менее мы заметили, что его  белые  ноги  напоминали  огромные

дыни. Бедняга страдал слоновой болезнью. Патер Викторин принес в жертву все,

даже здоровье, делу, которому он служил. И нам стало понятно  его  опасение,

как бы у Пакеекее  не  появились  помощники.  Он  был  подобен  филателисту,

который боится потерять хотя бы одну марку из своего альбома.

     Не без благоговения  встали  мы,  чтобы  проститься  с  этим  маленьким

человечком, у которого были такие печальные, пристальные глаза  и  распухшие

ноги. У нас чудесный аппетит, аппетит к еде и к жизни. Нас двое, и есть наша

хижина в дебрях, и впереди - неизведанное будущее. Ничего этого  не  было  у

патера Викторина. Бледный, щуплый, он грустно смотрел, как мы повели лошадей

к домам Пакеекее и Тиоти. Мы жалели, что не можем сразу направиться к себе в

лес. Нам вовсе не хотелось причинять ему боль. Мы  ничуть  не  обижались  на

патера за то, что он невольно расстроил нашу дружбу с его прихожанами {5}.

 

 

                                    Табу

 

     В лучах полуденного солнца желтая бамбуковая  хижина  светилась,  точно

золотой дворец. После палатки она казалась особенно просторной, в ней  можно

было ходить, выпрямившись в  рост,  хотя  рядом  с  могучими  деревьями  она

выглядела кукольным домиком. Наш дом. У нас было такое  чувство,  словно  мы

здесь родились. На самом же деле мы пришли сюда ненадолго.

     Насытившись  хлебными  плодами,   таро   и   фруктами   из   одичавшего

королевского сада, утолив жажду из бурливого ручья,  мы  последовали  совету

Тиоти удалиться еще на несколько дней. Тиоти  ждал  нас  на  море  со  своей

долбленкой; хоть и маленькая, но у подветренной стороны острова  она  вполне

могла выдержать вес троих.

     Тиоти  сам  выдолбил  ствол  и  оснастил  его  на   полинезийский   лад

аутриггером - острым бревнышком, которое укрепляется  параллельно  лодке  на

двух поперечных жердях. Лодка была всего лишь вдвое длиннее обычной ванны  и

наполовину уже, так что мы с трудом втиснулись в нее со своими припасами.

     Лив полулежала на корме, придавленная тяжелыми банановыми гроздьями,  а

мы с Тиоти плавно взмахивали каждый своим веслом, аккуратно погружая  его  в

длинные,  пологие  океанские  валы.  Озаренный  утренним   солнцем   красный

скалистый остров казался объятым пламенем. Высоко над головой, словно  клубы

дыма, плыли пассатные облака; из-за мыса дул слабый ветерок, морщиня гладкую

поверхность могучих волн.

     Сегодня пономарь был разговорчивее  обычного,  однако  суть  его  речей

сводилась к тому, чтобы убедить нас в могуществе  не  столько  христианского

бога, сколько всевозможных местных демонов. Бог  был  один,  и,  хотя  Тиоти

вслух об этом не говорил, он явно представлял себе,  что  этот  бог  надежно

заточен в бамбуковой церкви Пакеекее. А вот демоны кишели по всему  острову.

Простейший способ  встретиться  с  ними  -  посетить  какой-нибудь  участок,

охраняемый табу. Несколько поколений назад все островитяне запросто общались

с демонами, сообщил Тиоти чуть ли не с завистью в голосе.

     Мы  с  Лив  слушали  вполуха.  Слишком  сильно  увлекало  нас   зрелище

удивительнейших рыб; словно мы оказались очевидцами того легендарного дня  в

истории бытия, когда живые существа впервые вышли из океана на сушу.  Сейчас

с подветренной стороны не было прибоя, накат лишь слегка  поглаживал  крутые

скалы, и лодка шла вдоль самого  берега.  Сначала  наше  внимание  привлекли

полчища красных, серых, зеленых и черных крабов,  которые  сновали  во  всех

направлениях, ныряя в трещины над водой. Светло-зеленая вода была  настолько

прозрачна, что позволяла рассмотреть яркие водоросли и  морские  анемоны  на

дне. Там, в глубине, ходили пятнистые рыбы, из нор выглядывали  огромные,  с

человеческую  ногу,  омары,  покрытые  буграми  и   колючками,   расписанные

роскошными узорами. Но больше всего поразила нас рыба,  которая  превосходно

чувствовала себя вне воды. С палец длиной, большеголовая, совершенно черная,

она разгонялась на гребне волны и прыгала на  камень.  Присосется  и  скачет

посуху этакой безногой лягушкой. Множество причудливых рыбок переливалось на

солнце. Одни лепились к скальной стенке, другие прыгали с камня  на  камень,

третьи блаженно  распластывались  на  животе,  словно  наслаждаясь  солнцем.

Казалось, они сторонятся соленых брызг. Напрыгаются всласть и ныряют обратно

в воду, но с очередной волной опять выходят на сушу.

     Тиоти не понимал нашего интереса к рыбе, которая не  годилась  в  пищу.

Встал и  тонкой  трезубой  острогой  поразил  пару  живописных  омаров.  Его

обидело, что мы не принимаем всерьез рассказ о местных демонах.  Сначала  мы

не поверили, когда он обещал доказать нам, что на  Фату-Хиве  есть  кораллы,

потом усомнились в существовании каменной рыбы, теперь вот не верим, что  он

может показать настоящих демонов. Они есть, хоть и  остались,  так  сказать,

без дела, а было время, помогали предкам Тиоти, как в наши  дни  ему  самому

помогает бог. Мы никогда не слышали про Тукопану?

     Нет, не слышали. И согласились внимательно выслушать рассказ о нечистой

силе. По словам Тиоти, истинность рассказа нам могли подтвердить французские

власти на Хива-Оа.

     Тукопана был последний великий шаман, которого еще  застали  европейцы.

Сам он жил на Фату-Хиве, но о его связях с демонами знали на  всех  островах

архипелага.

     Подойдя к главному, Тиоти от волнения даже сбился с ритма гребли.

     Перед смертью Тукопана собрал всех  жителей  долины  Омоа  во  главе  с

королем и показал два изображения демонов, высеченные им  из  белого  камня.

Один демон был побольше, другой - поменьше. Когда умру, сказал Тукопана, мой

дух вселится в большого демона, и пусть он называется моим именем.  А  когда

умрет моя любимая дочь, ее дух вселится в меньшего демона, и вместе мы будем

руководить народом ФатуХивы в последующих поколениях.

     После смерти Тукопаны обе статуи установили на  кладбище  над  долиной,

где мы изучали черепа. Двадцать  лет  назад  на  Маркизские  острова  прибыл

французский губернатор. Он прослышал  о  красивых  статуях  на  Фату-Хиве  и

задумал  присвоить  себе  драгоценные  диковины.  По  его   приказу   четыре

островитянина отнесли статуи вниз и погрузили  на  правительственную  шхуну,

которая доставила добычу в губернаторскую  резиденцию  в  долине  Атуона  на

острове Хива-Оа. Здесь Тукопану и его дочь,  к  великому  ужасу  островитян,

поставили у входа на участок губернатора.

     Вскоре на острова обрушился шторм  страшной  силы.  День  за  днем  лил

дождь. Кончилось тем, что в горах Хива-Оа  родился  могучий  поток,  который

ринулся вниз по долине Атуона. Он вырывал с корнем и  разбрасывал  кокосовые

пальмы  и  огромные  хлебные  деревья.  Поток  направился   прямо   к   дому

губернатора. Сам губернатор спасся, но дом его разнесло  в  щепки,  а  когда

наводнение кончилось, все увидели, что Тукопана и его дочь  исчезли,  словно

сквозь землю провалились. Люди до сих пор тщетно ищут драгоценные статуи.  А

губернатор выстроил себе новый дом подальше от старого участка.

     Поведав эту историю, Тиоти надолго примолк.

     Продолжая работать веслами, мы переваливали через пологие волны.  Рядом

тянулся  нескончаемый  берег.  Скалы  то  расступались,   открывая   взгляду

маленькие  долинки,  то  снова  смыкались.  Долина  за  долиной,  пустынные,

забытые. Высоко на кручах ходили пестрые дикие козы,  а  в  одном  месте  на

берегу стояла, похрюкивая, черная косматая свинья и  близоруко  смотрела  на

скользящую мимо пирогу. Проводив нас взглядом, она  снова  принялась  грызть

хлебный плод. Совсем необитаемыми эти долины нельзя было назвать, они кишели

одичавшим скотом, оставшимся без двуногих хозяев. По словам Тиоти, люди ушли

с  ветром  на  запад.  Вымершие  язычники  не  попали  на  небеса.  Их  души

последовали за солнцем, а солнце ныряет под океан и  возвращается  подземным

ходом на свою родину на востоке.

     Все старые люди рассказывали, что дом солнца находится на востоке.  Там

завершают свое  подземное  странствие  солнце  и  души  умерших,  и  там  же

бессмертное светило снова восходит каждое утро. Островитяне помнили  древних

мореплавателей, которые ходили в  дальние  плавания  на  легендарную  родину

первых богов-королей. Души-то, чтобы попасть туда, следовали за  солнцем  на

запад, но живые путешественники  предпочитали  более  короткий  путь,  плыли

прямо на восток. Восточную часть горизонта здесь называли  "верхним  концом"

океана, потому что  течение  и  облака  всегда  шли  с  той  стороны.  Кроме

неподвижных островов, все находилось в вечном  движении  "вниз",  на  запад.

Океан, облака, солнце, звезды в ночном небе - все. Тиоти  предупредил:  если

грести до самого вечера, мы выйдем из-под защиты северного мыса, и нас  тоже

понесет на запад, тогда уже нам не вернуться на Фату-Хиву.

     Солнце висело прямо над головой, когда перед нами наконец  развернулись

сказочные декорации долины Ханававе. Широкая  сцена  с  множеством  пальм  и

высеченные в красном камне складчатые боковые  кулисы  поразили  нас  больше

прежнего теперь, когда мы шли на крохотной долбленке, наслушавшись рассказов

Тиоти про демонов, духов и предков. Могучие кулисы смахивали на  хоронящихся

друг за другом огромных  чудовищ,  и  мы  почувствовали  себя  лилипутами  в

заколдованном царстве. Не трудно понять, почему суеверия и черная магия  так

прочно владели душами людей, заточенных между этими грозными скалами.

     В верховьях долины голубела горная гряда  и  сквозь  отверстие  в  горе

светил, будто лампа, клочок неба. Ветер и  дождь  прогрызли  туннель.  Тиоти

рассказал, что в старину людоеды из долины Ханахоуа на  восточном  побережье

пробирались через этот ход и нападали на жителей  Ханававе.  Люди  той  поры

лазили по горам не хуже коз, да еще они вырубили себе ступеньки на  отвесных

склонах. Теперь туннель с мудреным названием "Техавахиненао" с этой  стороны

совсем недоступен, и говорят, будто он набит человеческими  костями...  Если

бы тропа не осыпалась, мы могли бы проникнуть  из  Ханававе  в  таинственные

пещеры Вео в Ханахоуа

     Перед грозной полосой пенистых бурунов, которые рокотали над отмелью  у

входа в  залив,  Тиоти  приметил  косяк  серебристых  рыб,  по  его  словам,

удивительно вкусных. Встав во весь рост, он метнул острогу,  она  описала  в

воздухе высокую дугу и упала в середину косяка. Торчащее древко затрепетало,

говоря о точном попадании.

     В деревне Ханававе нас встретили улыбки  и  обычные  приглашения  зайти

перекусить. Мы вежливо отвечали положенной формулой  -  спасибо,  сыты  -  и

показывали свой улов. Здесь явно  никто  не  был  настроен  против  нас,  но

искалеченное проказой ухо одного островитянина напомнило нам слова  капитана

Брандера о том, что в этой долине распространены всякие заразные болезни. Ну

да мы ведь и не  собирались  здесь  жить,  высадились  только  затем,  чтобы

посмотреть на обитель настоящего демона,  с  которым  Тиоти  так  хотел  нас

познакомить.

     Пономарь зашел к своему местному приятелю, тощему  фатухивцу  по  имени

Фаи, и уговорил его помочь нам нести рыбу и бананы. Сам Тиоти нес  на  плече

острую палку, на  которую  наколол  хлебный  плод.  Потом  друзья  о  чем-то

пошептались, и сразу Фаи пошел медленнее. Ему явно расхотелось идти с  нами,

и я на всякий случай забрал у него рыбу. Тут Тиоти принялся  высмеивать  его

за то, что он испугался демонов. В конце концов  Фаи  все-таки  решился  нас

сопровождать. Если уж мы непременно хотим, он покажет нам  обитель  нечистой

силы, одно из немногих  мест,  до  сих  пор  охраняемых  табу.  Из  нынешних

фатухивцев никто туда не ходит. Прежде было много всяких  табу,  теперь  они

почти все забыты или ими пренебрегают. Но кое-какие запреты остаются в силе.

Например, не положено проходить там, где другой стоит и  кормит  кур.  Может

случиться несчастье. Еще хуже, если поставишь  на  голову  деревянную  миску

вверх дном. До сих пор  кое-где  в  лесу  заправляют  злые  духи  и  демоны;

забредешь туда - жди беды в ближайшие три дня.  Фаи  обещал  показать  такое

место.

     И когда мы вышли на берег каменистой речушки, он поднял руку,  указывая

направление на заколдованный участок. Тотчас Тиоти повернул назад. Ему вдруг

страшно захотелось  есть  и  загорелось  найти  подходящее  местечко,  чтобы

изжарить рыбу. Чуть не бегом вел он нас по тропе обратно.  Снова  показалась

большая светлая роща, сплошь состоящая из множества  апельсиновых  деревьев.

Апельсины, кругом апельсины - на  деревьях,  на  земле.  Некоторые  деревья,

словно плакучая ива, склонили до самой травы  ветви,  увешанные  зелеными  и

желтыми плодами. Мы наелись, утолили жажду да еще  набрали  всего  впрок.  В

жизни нам не доводилось  есть  такие  сочные  и  вкусные  апельсины,  как  в

Ханававе.

     Выведя  нас  на  опушку  леса,  Тиоти  достал  спички  и,  махая  своей

неизменной соломенной шляпой, развел костер из сучьев апельсинового  дерева.

Вскоре кругом распространился сладковатый  запах  печеного  хлебного  плода.

Почерневшая корка лопнула, обнажив белую, как мука, мякоть. Тем временем Фаи

выгреб из углей жареную рыбу и омара. К черту демонов! Могут и подождать.  С

каким блаженством набросились мы на жертвоприношение  не  демонам,  а  самим

себе, обыкновенным людям!

     Фаи рассказал, что в лачугах у моря живет  всего  с  полсотни  человек.

Один  из  них  китаец,  он  держит  лавчонку  и  ведет  меновую  торговлю  с

фатухивцами, совсем как Вилли в Омоа.  А  некогда  в  долине  Ханававе  жили

могущественные  племена,  возглавляемые  тремя  королями.  Одно  королевство

находилось у самого подножия гор, другое - посередине длинной долины, третье

- внизу, у моря. Все три племени вместе воевали против жителей  Ханахоуа  по

ту сторону горного туннеля. В дебрях все  еще  стояли  каменные  сиденья,  с

которых караульные постоянно наблюдали  за  проходом.  Если  общий  враг  не

показывался, три короля сражались между собой. Шаманы, состоявшие в связи  с

демонами, умели предсказывать, - когда противник готовит  нападение.  К  ним

часто обращались  за  советом  в  немирные  времена.  В  состоянии  экстаза,

одержимые тем или иным демоном, они плясали с подвешенными к поясу  черепами

и говорили чужими голосами. Каждое слово, слетавшее с  их  губ,  толковалось

как совет и предупреждение.

     Основательно подкрепившись, мы  встали  и  вдруг  обнаружили,  что  нас

осталось только трое. Фаи исчез. Тиоти хотел бежать вдогонку,  но  я  вернул

его и напомнил, что он ведь сам вызвался показать нам демона.  Место  теперь

известно, обойдемся без Фаи.

     Тиоти засмеялся: ему не страшны никакие табу, он пономарь,  протестант.

Против него демоны бессильны.

     Мы вернулись к ручью, откуда Фаи показал  нам  заколдованное  место,  и

перепрыгнули на  другой  берег.  Дальше  пошла  такая  чаща,  что  никак  не

продраться, даже ползком. Здесь явно не один десяток  лет  не  ступала  нога

человека. Пришлось прокладывать себе путь с помощью моего мачете.

     Вот уж правда заколдованное место. Мрак, духота, кругом  густые  дебри.

Но нам доводилось преодолевать заросли похуже. Здесь хоть под ногами твердая

опора.

     Наше продвижение кончилось, когда мачете  ударил  о  камень.  Листва  и

вьющиеся стебли скрывали замшелую стену с меня высотой. Мох почти совершенно

скрывал швы между огромными прямоугольными блоками. Теперь мы уже  все  трое

волновались. Я влез на стену, Лив и Тиоти последовали за мной. Мы  очутились

на большой платформе  из  плотно  пригнанного  камня.  Под  сплошным  лесным

пологом царил угрюмый сумрак.

     Мы с Лив недоумевали: как это древние строители сумели  доставить  сюда

базальтовые глыбы, ведь  все  ближайшие  скалы  состояли  из  рыхлого  туфа.

Внезапный возглас Тиоти дал нам понять, что он что-то  обнаружил.  Раздвинув

ветки, он показал на прислоненные косо друг к  другу,  наподобие  двускатной

крыши, большие красные плиты, наполовину заросшие корнями и дерном.

     Осторожно мы принялись их расчищать. Плиты  были  величиной  с  толстый

матрац, но с острыми углами и с рельефными фигурами  на  плоскостях.  Ничего

подобного до сих пор не находили не только на Маркизских островах, но  и  во

всей Полинезии вообще.

     На одной плите выстроились в ряд семь  гротескных  человеческих  фигур.

Одни словно размышляли, подперев рукой подбородок, у других  обе  руки  были

сложены на животе, третьи подняли руки над  головой,  подобно  изображениям,

виденным нами вокруг кладбищ. Огромные торчащие уши придавали  некоторым  из

них сходство с животными. В окружении этих  демонов  было  высечено  двойное

изображение: бок о бок два маленьких человечка,  руки  на  животе,  ноги  на

общем цоколе. На второй плите - только три фигуры, все в танцевальных позах:

одна рука на бедре, вторая плавно изогнута над головой.

     Обтесанная поверхность плит выветрилась меньше, чем рельефные фигуры, и

мы различили врезанные линии, образующие прямоугольные лабиринты.

     Тиоти избегал близко подходить к этим "тики".  На  Маркизских  островах

все древние человеческие изображения называли "тики". У  предков  это  слово

означало "бог", у Тиоти - "демон".

     Проливной дождь загнал нас под широкие листья.

     К великому облегчению Тиоти,  ливень  кончился  так  же  внезапно,  как

начался. Вернувшись к плитам, мы увидели, что  с  одного  конца  между  ними

вставлен  белый  треугольный  камень.  Противоположный  просвет  был  плотно

замурован. Осторожно отодвинув "дверь", я увидел темную яму. Интересно!  Лив

затаила дыхание, когда я ногами вперед полез внутрь. Тут Тиоти не выдержал.

     -  Ты  можешь  разогнать  демонов  моей   лампой!   -   предложил   он,

приготовившись бежать к лодке, где лежал его керосиновый фонарь.

     Я сказал, что  обойдусь  спичками.  Тиоти  подал  их  мне,  соскочил  с

платформы и исчез.

     Вытянув руки вверх, я  протиснулся  через  входное  отверстие,  нащупал

босыми ногами опору, отпустил руки и приземлился на мягком  полу.  Ощупью  я

убедился, что нахожусь в маленькой  камере  с  гладкими  каменными  стенами.

Чтобы не заслонять вход, я продвинулся дальше вглубь, но светлее от этого не

стало. Мои ступни уперлись во что-то твердое. Чиркнул спичкой - она  тут  же

погасла в сыром воздухе, и стало темнее прежнего. Я  успел  разглядеть  лишь

кусок стены около моего локтя.

     Следующая спичка вовсе не хотела зажигаться.  Вся  коробка  намокла.  Я

присел на корточках и чиркнул снова, защищая пламя ладонями. На меня глянуло

оскаленное белое лицо, и опять воцарился мрак. Новая спичка.  Черт,  не  тем

концом! Еще одна. Наконец-то. И снова моим глазам предстало оскаленное лицо.

Я стоял на покойнике.

     Присыпанный перегноем, у моих ног лежал желтоватый скелет.  Не  слишком

древний, судя по тому,  что  рядом  с  черепом  стоял  европейский  аптечный

пузырек из цветного стекла. Вероятно, здесь  был  погребен  последний  шаман

Ханававе; когда на остров  впервые  прибыли  миссионеры,  они  вполне  могли

застать его в живых. Подобно Тукопане в долине Омоа, он  призвал  на  помощь

тики и табу, чтобы отпугивать от могилы злых духов. Самым злым духом,  какой

когда-либо являлся в Полинезию, был белый человек. И я  выбрался  наружу  из

заколдованного склепа, предоставив шаману спать спокойно.

     Найти Тиоти не представляло трудности, он ждал нас по ту сторону ручья.

К нашему удивлению, мы застали здесь и  Фаи.  Он  заявил,  что  и  не  думал

удирать, просто ходил разведать еще одно заколдованное место. Фаи указал  на

высокий лавовый монолит, который, словно огромный палец,  торчал  над  лесом

поблизости. Моту-нуи - "большая скала".

     Подойдя к скале, мы убедились, что ее отвесные стены отшлифованы дождем

и ветром. В поисках питательной почвы несколько кустиков  на  высокой  полке

опустили вниз длинные, тугие лианообразные корни. Эти корни заменили веревки

троим мужчинам, которые задумали карабкаться вверх на  заколдованную  скалу.

Как Лив ни дулась, а пришлось ей ждать внизу, на дереве, чтобы не  опасаться

диких свиней и собак. Скалолазание - дело мужское.

     Только унизительная перспектива остаться в  обществе  вахины  заставила

Тиоти и Фаи  лезть  вместе  со  мной.  Высота  их  не  пугала,  они  боялись

последствий нарушения табу.

     Взявшись за корни, Фаи полез первым, за ним - я, последним -  Тиоти.  У

меня кружилась голова, и я старался прижиматься плотнее к скале. Да-а, это и

впрямь не девичий спорт.

     Из-под моего колена сорвался камень и полетел вниз. Я увидел у себя под

ногами соломенную шляпу Тиоти, крикнул, чтобы он  поберегся,  и  зажмурился.

Быть беде, конец пономарю... Не открывая глаз, я тихо спросил, как  он  там.

Спросил просто так, не рассчитывая на ответ.

     - Камень разбился о голову Тиоти, - донесся снизу спокойный голос.

     Пономарь успел увернуться.

     И вот мы достигли полки, которую приметили снизу. Бросив  на  нее  один

взгляд, Фаи тут же захотел  спускаться.  Пришлось  мне  протискиваться  мимо

него.

     Уступ был заполнен скелетами. На него выходила небольшая пещера; в  ней

лежали истлевшие лубяные веревки, черепа и кости. Многие кости были обернуты

белой тапой-материей из луба хлебного дерева или вымершего дерева эуте.  Под

сводом висели длинные человеческие косы. Среди выдолбленных деревянных корыт

стоял сколоченный из самодельных досок  ящик.  Останки  в  этом  ящике  были

облачены в европейскую одежду с пуговицами. След меновой торговли? Или здесь

погребен  потерпевший  крушение  моряк,  который  кончил  свои   дни   среди

каннибалов Фату-Хивы?

     Фаи скрылся из виду, и снизу донесся отчаянный крик:  он  столкнулся  с

Лив, которая все же решила  в  одиночку  лезть  на  скалу.  Эта  неожиданная

встреча могла стать роковой. Фаи был вне себя от волнения и страха, пока  не

поменялся местами с Лив и продолжил спуск.

     В один день столько переживаний! Я облегченно вздохнул,  когда  мы  все

четверо собрались внизу и направились в деревню.  Мысль  о  нарушенных  табу

привела наших друзей в такое смятение, что от них можно было  ожидать  самых

нелепых поступков. На каждом шагу им чудились всякие страсти. Табу  нарушены

- кары не избежать...

     Не очень-то крепко спалось нам в ту ночь на полу лачуги Фаи.  Доносился

глухой кашель из соседних хижин, слышался  лай  раздраженных  собак,  сквозь

щели в стене просачивался тошнотворно-сладкий запах копры, и Тиоти  вертелся

юлой.

     Рано утром мы спустились на черный галечный пляж. Пришла пора  уезжать.

Спустить лодку на воду  даже  с  подветренной  стороны  острова  было  делом

непростым. Океан никогда не  успокаивался  совсем.  Катящие  на  запад  валы

засылали в обход северного мыса лазутчиков в открытую бухту. Здесь возникали

длинные ряды бурлящих волн, которые одна  за  другой  разбивались  о  черную

гальку в туче соленых брызг. Полинезийцы маневрировали долбленками в  полосе

прибоя не хуже, чем европеец маневрирует автомобилем  на  оживленной  улице.

Подняв на руках лодку, они выжидали нужный момент и бежали вперед. Мы так  и

не научились определять подходящую волну. То ли она была пониже  других,  то

ли просвет между нею и следующей был чуть больше.

     И вот Тиоти, Лив и я стоим, держа на руках долбленку, и ждем подходящей

волны. Слабый пловец, я чувствовал себя далеко не уверенно. Сжимая  в  руках

поперечные жерди, готовые ринуться вперед, мы стояли на береговом валу, куда

долетали только брызги. По знаку Тиоти вбежали в пенящуюся воду, вскочили  в

лодку и начали грести, как одержимые, чтобы перевалить через следующую волну

прежде, чем она вздыбится отвесной стеной.

     Несколько гребков, и вдруг я увидел нечто  такое,  что  заставило  меня

живо отложить весло и  упасть  на  четвереньки  у  ног  Тиоти.  Из  круглого

отверстия в дне пироги фонтаном била вода! Чертов пономарь! Когда  мы  вчера

причалили, он вытащил пробку, чтобы вытекла накопившаяся  в  лодке  вода,  а

сегодня в суматохе забыл закупорить отверстие. Пробка  осталась  на  берегу.

Волна  за  волной  подбрасывали  нас  кверху;  Тиоти  в  одиночку   старался

направлять нос лодки вразрез накату, чтобы нас не опрокинуло. Работая  одним

веслом, он уводил долбленку подальше от берега, от коварного прибоя, который

норовил завлечь нас в ревущие каскады у скал. Лив схватила черпак - половину

скорлупы кокосового ореха - и лихорадочно принялась  вычерпывать  воду,  меж

тем как я одной рукой зажимал дыру, другой искал что-нибудь  взамен  пробки.

Пономарь лихорадочно перебрасывал весло с борта на борт.

     Лодчонка была наполовину заполнена водой, когда полоса прибоя  осталась

позади и  Тиоти  наконец  получил  возможность  отложить  весло.  Сняв  свою

соломенную шляпу, он стал ею помогать Лив вычерпывать воду. Тем  временем  я

законопатил дыру пучком кокосового волокна.  Опасность  миновала,  мы  мерно

покачивались на длинных валах среди открытого, дружелюбного  моря.  Берег  -

вот где сосредоточилась угроза, мы все еще  слышали,  как  галька  и  прибой

рычат и ревут, будто разъяренные львы. Прежде я как-то  не  задумывался  над

тем, что море всего опаснее и коварнее у берега. А ведь  именно  эту  полосу

большинство из нас видит и по ней судит о нраве всего моря в целом.

     Я покачал головой, осуждая забывчивость Тиоти. Он встряхнул  соломенную

шляпу, надел ее на голову и пробормотал в свое оправдание:

     - Табу.

     Но мы не спешили  возвращаться  домой.  Нам  хотелось  осмотреть  берег

дальше на север, вплоть до безлюдной долины Таиокаи. Там, согласно  легенде,

находилось подземное озеро, которое  Фаи  называл  ВаиПо  -  "ночная  вода".

Иностранцы до сих пор даже не слышали об этом озере, а из фатухивцев  только

двое - Капири и Кеакеа из долины Ханававе  -  проникли  в  пещеру  и  видели

теряющуюся во мраке гладь,

     Снова занавес закрыл величественную сцену Ханававе, и дальше  на  север

мы пошли вдоль сплошной стены, над нами словно нависали небоскребы без окон.

Следом, качаясь на валах, на еще меньшей долбленке  шел  Фаи.  Мы  задумали,

если найдем пещеру, внести его лодку внутрь.

     Близился вечер, когда мы достигли цели. Перед нами открылась  небольшая

долинка Таиокаи. Здесь надо было пристать к берегу, и мы знали, что  это  не

легче, чем  отчалить.  Когда  причаливаешь,  тоже  следует  на  почтительном

расстоянии ждать надлежащей волны. Снова между нами и сушей рычала галька  и

ревел прибой. Вспомнилась барабанная дробь, которую исполняют в цирке  перед

особенно рискованным номером. Мы уповали на опыт Тиоти. Он уже доказал,  что

умеет справляться с волнами.

     Но сегодня у него что-то не ладилось. Невероятно:  в  решающую  минуту,

когда мы мчались, будто доска для  серфинга,  на  гребне  блестящей  водяной

стены,  весло   Тиоти   вхолостую   промелькнуло   в   воздухе.   Аутриггер,

прикрепленный на концах поперечин для устойчивости долбленки, вдруг поднялся

из воды. Я успел еще увидеть между задравшимися кверху поперечинами, как Фаи

выскакивает на берег и вытаскивает за собой свою лодчонку. В ту  же  секунду

аутриггер описал дугу у нас над головой, долбленка опрокинулась,  и  мы  все

трое, очутившись в воде,  завертелись  мячиками  среди  каскадов.  Возможно,

какой-нибудь мастер серфинга лучше совладал бы со стихией, нас  же  выкатило

кубарем на баррикаду из обкатанных морем  камней.  Несколько  секунд  пальмы

Таиокаи стояли в моих глазах вниз макушками в  вихре  звездного  фейерверка,

наконец голова перестала кружиться, и я увидел, как Лив  и  Тиоти  с  трудом

поднимаются на ноги рядом со мной. Мы отделались синяками и  ссадинами.  Фаи

помог вытащить на  гальку  опрокинутую  долбленку  Тиоти;  потом  мы  общими

усилиями отнесли обе лодки подальше от воды.

     Уже темнело, когда мы принялись выжимать соленую воду из наших  пледов.

Волны все доставили на берег, даже шляпу Тиоти.

     - Табу, - коротко заметил он, надевая ее на голову.

     В темноте все попытки проникнуть в заросли оказались тщетными; не помог

и керосиновый фонарь, который Фаи привез с собой, чтобы  светить  в  пещере.

Поэтому мы разожгли костер  на  самом  верху  каменного  вала,  сооруженного

прибоем. Приложили к ссадинам и ушибам кору гибискуса и листья,  просушились

у костра сами и осторожно, чтобы не спалить,  подсушили  пледы.  Постарались

сделать каменное ложе возможно более удобным и уснули на пляже. Если  бы  не

усталость, мы, наверно, и глаз не сомкнули бы.

     А среди ночи меня разбудили жалобные крики  и  сердитые  возгласы  моих

спутников. В первую минуту мне показалось, что из черных зарослей  на  берег

вышел миллион духов и демонов. Я видел только звезды  да  тлеющие  головешки

угасающего костра, но со всех сторон доносился стук костей. Что-то  холодное

царапало мне острыми ногтями шею, ступню, пояс. Я отбрыкнулся  одной  ногой,

но никого не задел. Тогда я начал  беспорядочно  отбиваться  руками,  колотя

себя там, где меня щипали незримые  гости.  Задел  рукой  что-то  противное,

какие-то суставы и костлявые пальцы с когтями посыпались на меня и скатились

на гальку, когда я сел. Каждая кость отдельно продолжала ползать по  камням,

цепляясь острыми когтями, и все вместе они с жутким  сухим  стуком  норовили

снова взобраться на меня.

     Судя по тому, что крики остальных я услышал в ту самую  секунду,  когда

костлявые пальцы начали щипать меня,  нападение  произошло  одновременно  со

всех сторон.

     Тиоти несколько раз выкрикнул какое-то имя, которого я  никогда  раньше

не слышал, а Фаи ощупью нашел фонарь и  зажег  его.  Тотчас  сон  как  рукой

сняло. Нас окружали сотни белых  суставов  величиной  с  куриное  яйцо;  они

передвигались на крючковатых пальцах, напоминая  огромных  пауков.  В  свете

фонаря я рассмотрел большие, выбеленные  солнцем  старые  раковины,  которые

присвоил  один  из  самых   удивительных   представителей   ракообразных   -

рак-отшельник, прячущий в передвижных крепостях свое мягкое брюшко.

     Я в жизни не видел столько раков-отшельников одновременно.  Да  и  наши

друзья фатухивцы были поражены их размерами и количеством. Самые маленькие -

с рисовое зерно, самые большие - с  куриное  яйцо,  даже  с  детский  кулак.

Казалось, это галька ожила.

     И снова мы вынуждены прибегнуть к мало что говорящему слову  "инстинкт"

для обозначения волшебства  природы,  которая  с  детства  нашептывала  этим

созданиям, чтобы они подыскивали себе раковину подходящего размера и прятали

брюшко в ее броне. Крохотная тварь, явившись на свет в большом  мире,  точно

знала, что ей делать.  Ползая  по  берегу,  она  исследовала  старые  пустые

раковины, пока не находила подходящую. Затем брала ее клешнями  и  аккуратно

надевала  на  себя,  так  что  раковина  мешком  облекала  брюшко.   Природа

позаботилась о том,  чтобы  брюшко  изгибалось  в  соответствии  с  извивами

раковины, а также чтобы одна клешня была больше  другой  и  служила  дверью,

плотно закрывающей вход  в  присвоенный  домик.  Подрастет  рак-отшельник  -

начнет искать квартиру попросторнее. Расхаживает на длинных ногах по  берегу

или по дну и проверяет пустующие жилища.  Найдет  недовольный  жилец  домик,

устраивающий его на следующий срок, осторожно извлекает уязвимое  брюшко  из

старой квартиры и забирается в новую. И так  из  поколения  в  поколение.  В

целом мире ни  одно  другое  тонкокожее  животное  не  додумалось  до  столь

гениального способа защищать свое тело, а вот раки-отшельники во всех  морях

не сомневаются в его правильности.

     Есть не менее хитроумные крабы, которые придумали свои способы  защиты.

Крабы не умеют думать? Значит, кто-то подумал за них и подсказал,  как  надо

делать. Ведь знает же краб дромиа, что  всем  представителям  его  семейства

положено надевать для маскировки на свой панцирь  определенного  вида  живую

губку. Эта губка, напоминающая картофелину, очень легкая, и маленький хитрец

может  спокойно  расхаживать  по  дну  моря,  полагаясь  на  камуфляж,   ибо

несъедобная губка отпугивает любителей крабьего мяса.

     Крабу орегониа кто-то подсказал другой,  столь  же  остроумный  способ.

Представители этого семейства снимают клешнями с прибрежных  камней  молодые

водоросли и с ловкостью  искусного  садовника  сажают  их  на  свой  твердый

карапакс. И достигают желанной цели: где бы они ни  ходили,  их  практически

невозможно распознать благодаря колышащимся водорослям.

     Не  берусь  сказать,  что  побудило  раков-отшельников  устроить  такое

нашествие и нарушить наш сон. Скорее всего эти местные жители бродили каждый

по своим делам: один искал корм, другой  -  партнера,  третий  -  отвечающее

возросшим  требованиям  новое  жилище.   Мы   восприняли   их   как   дикую,

неорганизованную банду, одержимую страстью метаться и  ползать  взад-вперед,

щипать нас просто так, протискиваться под нами от нечего  делать.  Когда  мы

стали их прогонять, чтобы оставили нас в покое, они живо  укрылись  в  своих

убежищах, захлопнули дверь и откатились  прочь.  Через  минуту,  прикрываясь

бронированной  варежкой,  высунули  глаза  на  стебельках,  чтобы  проверить

обстановку. Все спокойно? Можно высовывать ноги и шагать дальше.

     В этом многочисленном береговом сообществе ни одна собака не уснула  бы

как следует. Все же я, видно, под конец задремал, потому что,